Чтение онлайн

– Ви-виногр-кха!-град…

– Хорошо, пусть будет виноград, - проворковала бабуля.

Её пальцы нашли сердце, любовно собрали все корешки и безжалостно сжали, несмотря на испуганное трепыхание.

– Волх, Овто, держите крону! – скомандовала бабуля.

Одно плавное движение – и из меня вместе с костями вытащили цветущий яблочный саженец. Мелкие косточки полностью одеревенели, покрылись листьями и цветами. Из позвоночника сложился крепкий тонкий ствол. А корень – моё сердце – бился в руках богини, истекая кровью и соком. Капли падали на землю и распускались цветами.

– Прелесть, какая прелесть! – ахнула Зоя, радостно всплеснув руками.

Бьющийся корень саженца аккуратно выправили, уложили в яму, присыпали сверху землей и любовно полили колодезной водой. И только потом, убедившись, что яблоня чувствует себя хорошо, предки склонились над тем, что от меня осталось. Овто подмигнул, вороватым движением вытащил обломки старой люлямы, той самой, которой тянул нас со Златом из колодца, и украдкой, чтобы остальные не заметили, вложил мне их внутрь, стянув края раны.

– Ненадолго заменит кости, - пояснил он еле слышно.
– То, что отдано, к тебе не вернется, а природа не терпит пустоты.

– Пчел сюда! – скомандовала бабуля. – Пусть растащат, утопят в нектаре, сделают воск и мед, а затем вскормят водами Безымянки и принесут ко мне. Я замешу тесто и выпеку тебя заново, - она любовно погладила меня.
– Будешь красивым, сильным. Приготовить тебя по новому рецепту или же выбрать что-нибудь старое? Как тебе облик Думузи? Адона? Или же опять хочешь стать златокудрым русом?

Воды, глубокие темные воды бурлили в её глазах, затмевали собой всё. Они любили, призывали к покорности, призывали поддаться боли и подступающему забвению. Но другие глаза, черные, всё равно были мне дороже.

– Я хочу остановить нападение, - кое-как выговорили мои непослушные губы. – А потом - что угодно...

– Ах, точно! – бабуля хлопнула себя по лбу и звонко рассмеялась. – Прости, запамятовала. А силы-то у тебя остались?

Сил не было, и она это знала. Ни сил, ни любви, ни жизни, ни тем более обещанного могущества мужского обличья – ничего во мне не было. Лишь огонь - солнечный ослепительный жар, чистый, горячий, вольный как согревать, так и убивать.

Волх взмахнул руками, и небо заполонило жужжание пчелиного роя, всколыхнув темный глубокий ужас. Пчелы налетели на мой страх, облепили, схватили тонкими лапками, залезли в нос и рот, поделившись медовой сладостью, чиркнули жалами, примериваясь... И вдруг шепнули:

– Не бойся. Твой дед передал нам обещание. Тебя не ужалит ни одно жало.

– Отнесите меня вниз… К моему чужаку…

– Тебе нужны крылья. Мы не унесем. Мы не знаем дороги.

Крылья… Крылья… У меня были крылья, здесь, совсем рядом!

Кайракан услышал мой хрип и наклонился, заслонив широкими плечами. Рассеянное гладкое лицо улыбалось, в раскосых глазах мелькали бури и молнии. Он дохнул на меня грозовой свежестью, засунул руку за пазуху и, уронив пару вороньих перьев, вытащил на свет немного помятую и взъерошенную птичку, в которой я узнала чечевицу из малинника. Та моргнула, посмотрела глазами-бусинами, скользнула в грудь на место сердца, и Кайракан прикрыл её краями раны, кое-как скрепив их крючками из птичьих когтей.

Птица толкнулась внутри, забилась - и по жилам вновь потекла кровь. Но это было ненадолго. Птичьи когти не держали рану, всё внутри было хлипким, израненным, нужно было всё править и зашивать, да вот только Зоя поливала яблоню, а на бабулю и вовсе смотреть не хотелось.

– Времени у тебя мало, - сказал Кайракан напоследок и добавил со своей любимой блаженной улыбкой. – Но твой огонь всегда притянет к золотому оленю, помни это.

А затем меня оглушило звонкое конское ржание вперемешку с разбойничьим свистом, и через забор, лихо взмахнув всеми четырьмя вывороченными задом наперед копытами, перемахнул келпи во всем своем оборотническом великолепии:

– Я подмогну! Давай, детка, покажи класс джигитовки!

Он промчался по огороду, безжалостно истоптав цветы, наклонил голову, подставив под мои протянутые руки мокрую гриву с ракушками и водорослями, дернул шеей, помогая закинуть ногу на свой гладкий бок, и напоследок успел показать язык обомлевшей от такой наглости бабуле.

– Догнать! Закусать!
– заорала она пчелам.

Но те за Аем так и не угнались.

И я открыл глаза.

* * *

Тысячелетия жизни в человеческих телах, изменчивость земной природы оказались бессильны перед миллиардами предшествующих лет. Стоило только Альваху надеть на голову венец телепата и обнять Владыку, как раскиданные по всему земному шару осколки мгновенно собрались в прежнюю мозаику. Индивидуальность, самосознание – всё это было обретено ради развития общего. Чувства и мысли бежали от одного разума к другому так, словно их передавали нейроны в мозге. Каждый из них был уникален и вместе с тем незаменим. Каждый обладал чем-то таким, чего не мог никто другой. Альвах и Златовлас оставались теми единственными, кто знали правильный рисунок мозаики и могли выстроить цепочку разумов так, чтобы не возникло конфликта. Наверное, поэтому эльты могли сколько угодно ссориться и убивать друг друга по самым разным причинам, но вот войны, масштабной, по-человечески кровожадной, между ними так и не случилось. И они выжили вопреки всему, пролетев миллиарды световых лет от гибнущей звезды к жёлтому карлику с единственной живой планетой, на которой…

Да, они послали разведывательный зонд за сбором образцов. Разведчики, учёные и исследователи – их группа готовила почву для созревшего этиоханмо Законодателя Илмарионы. Они все были неимоверно горды и счастливы – пусть этиоханмо нескольких из них, в том числе и Судьи, во время зачатия истощилось, зато они получали восемнадцать новых душ. Целых восемнадцать детей, а не пять или семь, как обычно!

Древо успешно проросло, прижилось в земной почве и в нужный час дало плоды. Альвах и Златовлас порхали вокруг него, ожидая, когда корень освободит Илмариону. Они переселились на планету и построили первые города… А затем один за другим перестали просыпаться. Это не была болезнь или яд – обычный, естественный сон по каким-то причинам перетекал в летаргию.

Они боролись до конца, но как бы ни были крепки их тела, а сон всё же был необходим. Поэтому, когда один из последних уцелевших разбил летуна о скалы, за ним никто не пришёл. Он уже почти рехнулся от одиночества, пустоты и холода, но за несколько дней до точки невозврата в пещере раздались шаги и тёплые руки живого существа вынесли его на солнце.

Сначала он подумал, что родичи всё-таки пришли за ним, но это были всего лишь местные разумные. Похожие, но хрупкие, пятипалые, покрытые волосами, а не сенсорами. Они изумлённо переворачивали его, рассматривали причёску, острые уши, шестые пальцы на ладонях, странные с их точки зрения глаза, тыкали в него палками, пытались о чём-то спросить на своей звуковой речи. А он радовался, что умрёт не в одиночку. Их угомонил лишь строгий окрик, а потом на него посмотрели глубокие тёмные глаза с круглыми зрачками и непонятным образом поняли, что ему нужны не вода и не еда, а живое тепло и общение.

Это была их первая встреча: обожествлённого человека, несущего в мир волю богов, и его, рядового разведчика и исследователя. Это была судьба, пламя, породившее связь настолько необычную и крепкую, что удержала от вечного сна его и спасла остальных.

– Значит, твой народ не просыпается? Знаешь, может быть так, что во время сна их души покинули тела и заблудились в незнакомом мире, – острый оценивающий взгляд, – или их поймали.

– Ты можешь их вернуть?

Пожатие плеч. На солнце блеснули тяжёлые женские украшения.