Чтение онлайн

Влияние «Канона Нармера» было явственно ощутимо в пластической культуре Эллады периода архаики, однако в классический период Греции он был практически полностью преодолен и с тех пор сохранил свое значение в истории культуры как явление яркое, но экзотическое и локальное, ограниченное историческими границами великой цивилизации Древнего Египта.

Сходными были судьбы великих цивилизаций Мезоамерики (цивилизация майя) и Юго-Восточной Азии. В них каноны представляли собой совокупность из века в век повторявшихся и неизменных на протяжении многих веков технологических приемов и норм. Утрата их по тем или иным причинам (экологическим, военным, династическим и т. д.) приводила, как правило, к исчезновению с исторической арены целых этносов, городов, письменности, технологий, культурной деградации, забвению или превращению в легенду о своих великих предках. Потребовались века для того, чтобы эта связь с культурной традицией и историческая память о началах человеческой истории были возвращены людям и обрели свою утерянную силу те великие культурные ценности, которые были созданы многими поколениями, ставшими на путь культурного самосознания. Это возвращение к истокам не было простым.

Вопрос об отношении к культурной традиции остается актуальным и в наши дни. Какова судьба культурной традиции сейчас? Современная культура не является традиционной, так как начало нынешней эпохи связано с завершением многовековой истории рефлексии классических парадигм Востока и Запада. Некоторые историки культуры и значительная часть обывателей считают, что конец классического периода истории культуры ведет за собой отказ от культурной традиции, ссылаясь при это на кризисные и модернистские тенденции в современном культурном процессе. На наш взгляд, подобная интерпретация тех кардинальных изменений, которыми так богата культурная история последних трех столетий, заблуждение. Отказаться от традиции человек не может по той простой причине, что традиция – неотъемлемая часть человеческой жизни и памяти, а человек, лишенный памяти и традиции, выходит за пределы своего естественного и духовного бытия и утрачивает то главное качество, которое характеризует современного человека как свободную целостную личность.

Отношение к культуре и к культурной традиции носит, как это ни парадоксально звучит, не традиционный, а личностной характер. Современный человек не является ни объектом, ни субъектом культуры, но обладает всей полнотой наследия и культурного опыта того периода, когда его культурная деятельность была связана с процессом его самосознания как мифотворца, объекта и субъекта культуры (родового, классического, индивидуального человека). Он в равной степени чувствует себя причастным к мировому, духовному, социальному космосу (миропорядку), и это открывает перспективу обрести статус целостной личности. В противном случае, пытаясь обрести эту целостность путем отказа от традиции, он может утратить право называться Человеком.

Если традиция составляет фундаментальную основу истории культуры, то рефлексия [53] и свобода определяют форму и направленность культурного процесса. Формирование культурных парадигм – основы культурной традиции – явилось результатом рефлексии буквальной мифологии. Ее образы, ставшие предметом обдумывания, рассуждения, соображения, трансформируются вначале в категории натурфилософии, объединенные между собой чисто эстетически, затем – в понятия метафизики и организуются уже посредством не эстетики, а логики, т. е. не на чувственной, а рациональной основе. Использование идеальных (философских) моделей в качестве парадигм (образцов) культуры с неизбежностью вело к тому, что процесс рефлексии буквальной мифологии шел к своему окончательному завершению. К концу периода классической древности в культурах Запада и Востока происходит окончательная замена образов буквальной мифологии философскими понятиями. Сама же философия приобретает при этом новое качество, превращаясь в метафизику – универсальную методологию всех наук и искусств. Вместе с тем сам рефлекторный процесс наполняется новым смыслом. Из него вытесняется то, что ранее было связано с мифологической традицией, и ее место занимает традиция рационалистическая, что придает всему рефлекторному процессу культурную направленность. В итоге «мысль, как бы оборачивается на самое себя, отражается в самое себя, направляется на самое себя» [54] . Мысль рефлектирующая с неизбежностью обращается к своему «инобытию» в слове, что стимулирует развитие искусств, связанных со словом, каковыми являются поэтика и риторика, и наук, связанных не с «видением», а со знанием – гносеологии (теорией познания) и логики. Новый тип рефлекторной деятельности был связан со сменой культурных эпох – переходом от традиционалистских культур древности, в которых главную роль играло не знание, а предание, не письменное, а устное слово, не размышление, а созерцание, к традиционно-рефлекторному типу культуры, в котором высшим устремлением человека является стремление к знанию. Знание получено в результате умственной, интеллектуальной деятельности и зафиксировано в письменном (литературном) тексте. Здесь оно регламентировано в соответствии с деятельностью Мирового Разума и изложено в строгой логической последовательности.

Соответственно этому основой формирования «лучшего» человека становится такая система воспитания, в которой главное место уделено образованию, а не приобщению человека к «традиционным» ценностям. В стремлении человека реализовать свою потребность знания главную роль играет его разум и его воля. Поэтому не от провидения, а от самого человека зависит то, насколько он «поднимется над самим собой» и насколько «погрузится в самого себя». Впервые человек осознает себя не «микрокосмосом», а в качестве «индивидуальной субстанции разумной природы».

Такое определение человека, следуя традиции, заложенной Аристотелем, дает в V в. н. э. римский философ, поэт и христианский теолог Северин Боэций. Выдающийся исследователь культуры Эрнст Кассирер в своем фундаментальном труде «Опыт о человеке: Введение в философию человеческой культуры» писал: «В известном смысле слова, справедливым будет утверждение, что переход к новой, адекватной своему содержанию рефлекторной деятельности, обозначил новую перспективу историко-культурного процесса, связанную с пониманием культуры как движения человека по пути к свободе, которое теперь было приоритетным образом связано с культивированием у человека разумного начала – культуры разума.

Человеческую культуру в ее целостности можно описать как процесс последовательного освобождения человека. Язык, искусство, религия, наука суть различные стадии этого процесса» [55] .

Память и язык являются важнейшими структурными элементами культуры. С помощью памяти и языка формируется не только многообразие форм и институтов культуры, но и культурное сознание и самосознание личности. Благодаря этим элементам культуры сохраняется, умножается и становится достоянием каждого человека все богатство культурных ценностей.

Важнейшую роль в формировании культурных форм памяти и языка в древнем мире играла мифология. Древнейшие архетипические (пространственно-временные) образы зарождаются в процессе мифотворчества как коллективная память родового общества и фиксируются в сознании человека на особом языке универсальных символов. С созданием новой – космологической – формы мифа начинается рефлексия древней буквальной мифологии. Первоначально она существует в устных эпических сказаниях, в которых образам космологического мифа придается поэтический характер. Это позволяет максимально сблизить «мир богов» и «мир людей». Эпоха великих эпических поэтов сменилась эпохой мудрецов, положивших начало философской рефлексии космологического мифа, в результате чего кардинальным образом изменились не только представления людей о пространстве и времени, но и о природе человека и его месте в мироздании.

С первых попыток философской рефлексии космологического мифа мир воспринимается человеком как единое организованное целое – макрокосмос, а человек как микрокосмос и «серединное» существо. Изменяется представление о пространстве и времени, характер языка. Язык универсальных символов – единых для большого и малого космоса – уже недостаточен. Для дальнейшего духовного развития человеку необходимо создать символы, которые позволили бы ему общаться с миром и другими людьми. В конце эпохи классической древности язык универсальных мифологических символов окончательно вытесняется языком философских абстракций [56] . Язык мифа, изобретенный человечеством как язык, единый для всех культур во всей истории, обладающий своей собственной грамматикой и синтаксисом и являвшийся для древнего человечества важнейшим выражением души, был забыт. Мудрый, поразительный в своей жизненной достоверности мир древнего мифа был заменен различными системами абстракций. Вместе с тем закрепленные в универсальных образах мифа образы и смыслы продолжают использовать и последующие поколения. Заключенная в мифах память стала той основой, на которой зарождались ситуационные формы памяти и знаково-символические формы языка, связанные не с эволюцией человеческого рода, а с духовным формированием человека накануне и в начале его вступления в новую историческую форму своего бытия. Содержание древней мифологии, служившее изначально для сценариев ритуалов, связанных с культом первопредка, начинает использоваться и в иных целях. Интуиции мифа в результате рефлексии становятся почвой для формирования таких культурных форм, как культура умения, культура знания и культура воспитания. Потребность в них была связана с повсеместным использованием технологии земледелия, возникновением городов и кризисом родового строя. На основе культурных форм памяти и языка формируются основные институты культуры: поэтика и философия, риторика и этика, наука и искусство, политика и право. Мифология дала нам возможность представить себе реальный образ жизни людей древнего мира, в отличие от данных археологии, которые являются всего лишь «документами факта». Мифы для нас – «документы жизни». Сюжеты и образы мифов являются частью духовной жизни современных людей, литература, кинематограф, театр самым активным образом продолжают осваивать неисчерпаемое духовное богатство древней мифологии.

Сознание человека в значительной части есть память. Французский философ Анри Бергсон в сочинении «Непосредственные данные сознания» (1884–1886) писал: «…в реальнейшие недра духа проникаем мы вместе с памятью», «память, сохраняя прежние переживания человека, его прошлое, как бы осуществляет синтез личности» [57] , иными словами, выступает в качестве важнейшего «инструмента» культурного самосознания человека. Как бы по-разному ни истолковывался феномен памяти в мифе, философии, религии, науке, все характеристики оценивали ее как важнейший структурный элемент человеческого сознания. Многочисленные свидетельства об этом дает история европейской философской мысли, начиная с великого античного философа Платона и выдающегося христианского мыслителя раннего средневековья Аврелия Августина.

В диалогах «Федр», «Филеб», «Менон» Платон рассуждает о природе памяти [58] . Он связывает память со знанием. В «Федоне» он говорит: «… знание не что иное, как припоминание: то, что мы теперь припоминаем, мы должны были знать в прошлом… в особенности, мне кажется, нужно говорить о припоминании, когда дело касается вещей, забытых с течением времени или давно не виденных». Платон различает два вида памяти, каждый из которых относится к различному знанию. Первый – это память об ощущениях или о знаниях о них. Второй – анамнезис (воспоминание) – связан с чисто духовными ощущениями и знанием. Анамнезис и есть собственно память, по мнению философа. Эти две формы памяти между собой связаны. Так, например, узнав лиру или плащ, человек тут же способен воссоздать образ человека, которому она принадлежала, замечает Платон. Собственно памятью он считает «анамнезию» потому, что она позволяет не только идентифицировать воспринимаемые объекты по «сходству», но и мысленно постигнуть то, что их объединяет. В этом случае память становится не просто средством закрепления опыта, связанного с деятельностью чувств, но орудием познания, функцией разума и средством приобщения к божеству, так как дает человеку возможность припомнить и то, что было с человеком до его рождения, когда его бессмертная душа «сопутствовала богу».