Чтение онлайн

Несмотря на то, что эти размышления были использованы античным мыслителем для обоснования мифологической идеи бессмертия души, концепции существования «мира идей», мифология мыслится в рассуждениях Платона в «виде логически переработанной мифологии или, точнее, в виде диалектики мифологии» [59] . Приведенные суждения о памяти на длительный период сохранили в Европе значение ориентира в исследовании той роли, которая принадлежит памяти в культурном процессе.

В эпоху раннего, так называемого «языческого» Средневековья наиболее существенный вклад в исследование культурного значения памяти сделал Аврелий Августин. Проблеме памяти посвящена значительная часть X книги «Исповеди» [60] . В ней впервые в европейской культуре была предпринята попытка рассмотреть эту проблему в широком историко-культурном контексте. Во многих своих рассуждения он следует за Платоном, интерпретируя его идеи в соответствии с христианской доктриной.

Августин характеризует память как беспредельно широкое и глубокое вместилище всего того опыта, которым владеет человек в результате деятельности чувств, изучения «свободных наук», размышлений и связанных с ними, как правильных, так и ложных выводов. В памяти человека, по мнению христианского мыслителя, пребывает и сам Бог с того момента, когда тот приобщается к христианской вере.

Звучат в размышлениях Августина о памяти и трагические мотивы: «Велика сила памяти», но есть «что-то внушающее ужас в многообразии ее бесчисленных глубин. И это моя душа, это я сам. Что же я такое, Боже мой? Какова природа моя? Жизнь пестрая разнообразная…» Только память о минутах «редкого чувства невиданной сладости», переживаемого в состояниях смирения и любви к Богу, способны избавить человека от этого «ужаса». Воспоминания о них сохраняются в человеческой памяти и являют присутствие в ней Бога в его «бесконечной неизмеримости». Пребывание в памяти Бога помогает человеку преодолевать стремления к «плотским удовольствиям и пустому любопытству», которые вредят постижению человеком божественной истины. Память хранит также опыт душевных переживаний индивида: страсти, радости, страхи, печали. Память обладает творческой способностью, объединяет и конструирует результаты индивидуального человеческого опыта, соединяет прошлое, настоящее и будущее.

Рассуждая таким образом, Августин наполняет человеческую память опытом индивидуальной жизни человека, существенно расширяя при этом ее объем и функции. Особенно существенно то, что характеристика функций памяти дополняется у Августина историческим принципом, способностью памяти не просто фиксировать временные состояния объек тов и событий, но и устанавливать «связь времен». И хотя историзм христианского философа носил ограниченный характер, сам факт использования его в характеристике функций памяти имел огромное культурное значение.

Первые попытки научного исследования природы и функций памяти относятся к 60-м годам XIX века, когда заканчивается период «библейского взгляда» на проблему происхождения и сущности человека. Они связаны с именами Чарльза Дарвина, автора знаменитых книг «Происхождение видов» (1859) и «Происхождение человека» (1871) и Э.Б. Тайлора, автора исследований «Первобытная культура» (1871) и «Антропология. Введение к изучению человека и цивилизации» (1881). В 1896 г. выходит в свет книга Анри Бергсона «Материя и память», в которой проблемы памяти исследуются на основе новых данных о природе человека, его психической и мыслительной деятельности.

А. Бергсон возродил традицию Платона, Плотина, Аристотеля и Августина, «когда память рассматривалась как философская категория, а не сугубо психологическое понятие…» [61] . Память, по Бергсону, представляет собой взаимодействие восприятия и воспоминания. Характеристика культурных функций памяти связана у него с рассуждениями о «необходимости гармонии мысли и действия, о целостном развитии человека как условии подлинной культуры» [62] . Бергсон критикует обыденное представление: «В действительности память – это вовсе не регрессивное движение от прошлого к настоящему. Первым делом мы помещаем себя именно в прошлое. Мы отправляемся от некоего «виртуального состояния», которое мало-помалу проводим через различные «срезы сознания» вплоть до конечного уровня, где оно материализуется в актуальном восприятии, т. е. становится настоящим и действующим… Это виртуальное состояние и есть чистое воспоминание (именно оно и является, с точки зрения Бергсона, собственно памятью – прим. Г.П.). Имея дело с памятью, мы действительно находились в области духа» [63] . Бергсон различает две формы памяти, «теоретически независимые друг от друга… Первая регистрирует в виде образов-воспоминаний все события нашей ежедневной жизни по мере того, как они развертываются; она не пропускает ни одной подробности и оставляет каждому факту, каждому жесту его место и время… При ее помощи становится возможным разумное или, скорее, интеллектуальное узнавание уже пережитого восприятия; к ней мы прибегаем всякий раз, когда поднимаемся по склону нашей прошлой жизни, чтобы найти там какой-то определенный образ… По мере того как образы, будучи однажды восприняты, фиксируются и выстраиваются в памяти этого рода… создаются новые установки к действию… формируется опыт иного рода… Мы осознаем наличие этих механизмов в тот момент, когда они начинают действовать, и это сознание всех усилий прошлого, отложившихся в настоящем, тоже… представляет память, но память глубоко отличную от первой, устремленную на действие, расположенную в настоящем и имеющую в виду лишь будущее… На самом деле она уже не представляет нашего прошлого, она его проигрывает; если она еще заслуживает название памяти, то не потому, что сохраняет давние образы, а потому, что продолжает их полезное действие до настоящего момента. В этих двух видах памяти, из которых одна воображает, а другая повторяет, вторая может заменять первую и даже создавать ее иллюзию… Из двух родов памяти… первая оказывается, следовательно, действительно памятью в собственном смысле слова. Вторая же, та,… по сути дела, скорее, привычка, освещаемая памятью, чем сама память» [64] . А. Бергсон различает «чистую» память и ситуационную или культурную память. Первая сохраняет опыт непосредственного взаимодействия человека с жизненным процессом, вторая – опыт осмысления и использования его в организации духовной жизни и творческой деятельности личности. В контексте культуры образы чистой памяти предстают в форме архетипических образов мифа, а привычка, освящаемая памятью, предстает в качестве культурной традиции, ценность которой заключается в том, что она не разделяет времена, а являет собой их неразрывную связь.

Не менее важную роль, чем память, играет в жизни человека язык. Благодаря ему происходит не только передача информации и общение между людьми. Язык как реальное воплощение мыслительной, разумной деятельности формирует особое видение действительности, способ мышления, а вслед за ними и особый образ жизни – т. е. выступает в роли «организатора» человеческой жизни. Форм человеческого языка великое множество, при этом «разные языки рождают разные мироощущения и каждый по-своему отражает картину мира, стремясь организовать ее элементы в соответствии со своей системой классификации:… реальный мир строится на языковых навыках различных культурных групп», – пишет известный лингвист Э. Сепир [65] .

Язык играет активную роль в рефлекторных процессах, происходящих в сфере культуры. Опыт человеческого существования и деятельности, зафиксированный в памяти, становится предметом рассуждения и трансформируется в систему знания, организованную не по законам бытия, а по законам логики, т. е. рассуждения, основанного на данных, полученных в процессе чувственного созерцания действительности. В Древней Греции уже в период ранней классики было создано учение о логосе (Слово, понятие, рассуждение, разум. – Греч.). Основателем его был Гераклит, один из родоначальников античной философии. Он определял «логос» как некий общий закон мироздания, объединяющий все сущее: землю и небо, телесное и духовное, божественное и человеческое, – в некое разумно организованное целое. Его универсальным символом являлся вечный огонь, «мерами возгорающийся и мерами затухающий» – неподвластная ни богам, ни людям творящая сила, периодически созидающая и разрушающая мироздание. Логос рассматривался и как «посредник» между богами и людьми, так как он был единым для всех: и для богов, и для людей. Высшим знанием считалось знание логоса.

Аристотель характеризует человека как разумное, стремящееся к знанию и осмыслению действительности существо, владеющее логосом. Знание логоса, отождествляемого Аристотелем с мировым Умом, является признаком высшей мудрости. Оно не дано людям, опирающимся в своих суждениях на обычные чувственные восприятия. Оно достигается «искусством более мудрым, нежели мудрость ремесленника», – пишет Аристотель. Такое знание связано с использованием «теорийных» наук. К ним он относит философию (науку о причинах и началах), логику (науку о законах знания), риторику (науку о законах мнения), политику (науку о государстве), этику (науку о нормах и принципах человеческой жизни и об идеале). Он ставил науку и разум выше не только опыта чувств и мудрости ремесла, но выше нравственности и совести, так как благополучие человека непосредственно зависит, по мнению философа, от его разума.

Позднее античное учение о логосе было воспринято и истолковано христианскими теологами в духе Священного писания и непосредственно связано с евангельской традицией. Знаменитый тезис, с которого начинается «Евангелие от Иоанна»: «В начале было Слово, и Слово было у Бога и Слово было Бог», – явился не только и не столько продолжением традиции античного рационализма, сколько результатом ее переосмысления (рефлексии) в духе христианского вероучения. В христианстве разум обретает свое инобытие в Слове Священного писания, а человеческая жизнь в Божественной истории. Так зарождается культурная традиция Средневековья, основой которой является ограниченный рационализм и мистический историзм, противопоставляемый универсальной космогонии и рационализму античного мира.