Чтение онлайн

– Hello, Walt. How are you? – наконец ответил я несмело. Мне хотелось сказать что-то еще, но я понял, что начисто забыл английский. – Ну как ты… вообще?

Уолт понял и по-русски. Он начал говорить о себе, потом стал расспрашивать меня о семье, о работе, о том, собрал ли я наконец свой космодром смерти. Слова по-прежнему так невероятно медленно текли ко мне, что их даже можно было рассмотреть. Строго говоря, они были невидимы, не было ничего, что можно было бы потрогать и назвать «словом», но я отчетливо увидел, что они вообще-то имели мало общего со своими значениями. Уолтер задавал мне вопросы, но их целью не была информация обо мне. Слова, направленные в мою сторону, были импульсами, каждый из которых делал пространство вокруг светлее и… даже не знаю… прирученнее. Импульсы касались вещей и извлекали из них свет. Но это я заметил уже после того, как этот свет снова замер в вещах, хотя Уолт еще не прекратил говорить.

Я увидел, что Уолт, продолжая задавая вопросы, постепенно менялся в лице, будто бы увидев что-то ужасное – а его медленные слова еще неторопливо висели в пространстве. Но теперь они уже будто поменяли полярность. Я посмотрел Уолту в глаза, и тогда мы с ним вдруг одновременно вспомнили одну вещь.

У меня не было семьи – об этом было написано в некрологе, который Уолт читал на планшете.

Мы как будто разом протрезвели. Весь извлеченный словами вайб обнулился.

Телевизор в испуге потух, и бледные тени вещей заполнили комнату. От Уолта остались лишь искры глаз, зафиксированные на мне.

– It’s ok, Walt. Я собрал свой космодром. И я даже прилетел обратно

Я всего лишь хотел успокоить его, но, наверно, трудно было подобрать слова, способные столь же сильно ужаснуть бедного Кинзи в тот момент. Пространство снова вжалось само в себя, вещи хотели спрятаться, но, не имея возможности сделать это, продолжали тоскливо смотреть на меня.

– Oh, sorry, Walt, sorry.

Я раскрыл объятья и сделал маленький шаг навстречу. Уолтер молча смотрел на меня. Я продолжал медленно приближаться.

– Послушай, Уолт, если ты не хочешь, чтобы я подходил, скажи мне, окей? Я не хочу пугать тебя.

Кинзи молчал. Но вместо него безмолвно кричало пространство, с каждым шагом сжимаясь как пружина, наливаясь напряжением и плотностью. Я едва смог приблизиться к нему. Уолтер застыл передо мной, словно стоп-кадр, на расстоянии полуметра. Я медленно начал протягивать к нему руки, доброжелательно развернутые ладонями вверх. Когда до Уолта осталось совсем немного, я остановился, ожидая встречного движения его рук. Кинзи не шевелился.

Тогда я дотронулся до него.

Сжатая пружина пространства моментально распрямилась, боек ударил в патрон, и невероятная сила выстрелила мной. Ослепительная вспышка разорвалась перед моими глазами, а затем комната лопнула, как лопается воздушный шар в замедленной съемке: только что заполненное пространство оставило от себя пустоту такой же формы, рассыпалось на множество сжавшихся точек и исчезло в них. В следующую секунду меня припечатало в лодку. С неба ко мне тянулся трассирующий путь как от сгоревшей кометы. Я почувствовал страшную усталость, почти судорогу, сводившую меня практически до немоты, но в то же время и невыразимое удовлетворение, как если бы завершил какое-то большое дело.

Светящаяся пуповина медленно меркла, но ее угасающего луча было достаточно, чтобы осветить местность вокруг. Я почувствовал, что лодка развернулась, а затем скользнула каким-то верным курсом. Проводник толкал лодку со мной внутри, и она шла так легко, словно рельеф услужливо склонялся перед ее носом. Мы долго-долго скользили так, но постепенно небо вновь наполнилось тьмой, полной перепуганно мигающих звезд. След света пропал, и в той точке неба, откуда он начинался, теперь навсегда осталось темное пятно, не загоравшееся, как я заметил потом, более ни на секунду. Лодка остановилась. Мир в очередной раз замер в беспамятной темноте.

– Что это было? – едва наступил новый день, спросил я.

– Это был сон, всего лишь сон, душа моя. Правда, это был не твой сон, – сказал Проводник и улыбнулся. – Послушай, меня. Звезды на этом небе, если ты еще не догадался – это воспоминания о тебе всех людей, что ты знал. Кто-то поминает тебя чаще, кто-то ярче – так или иначе, свет чужих душ еще питает нас здесь. Ты был хороший, известный человек – редко в чьей смерти встретишь такое полное звезд небо. Куда чаще удается различить лишь одно-два созвездия и слабое мерцание рядом с ними. Однако итог всегда один – звезды гаснут. Со временем ты всё дальше и дальше от них. Поэтому неупокоенные души почти всегда пользуются запрещенным приемом – пытаются приблизится к этому свету. Сон – это то время, когда сторожа света с той стороны смерти отдыхают. В основном, отдыхают.

– А почему мы пользуемся запрещенным приемом? И кем он запрещен?

Проводник задумался, а затем ответил:

– Знаешь, я должен тебе кое-что пояснить. Не все души, что забрасывает так далеко сюда, вообще можно найти. А если говорить прямо, то тебе очень повезло, что я нашел тебя здесь, на краю тьмы. Но другие души, что остаются тут одни, так же блуждают, пока есть свет над их головой. И рано или поздно они приходят к тому, что находят способ выпрыгнуть на миг из этой тьмы и сорвать цветок света извне. Правда, довольно скоро им становится ясно, что напуганные звезды не всегда загораются вновь. И они начинают обсасывать свет с тех, кто не прогоняет их – и уже не в силах вернуться сюда. Голод и страх гонят их в чужие умы, но добытого света хватает лишь на то, чтобы допрыгнуть до следующего чужого сна или мысли о них. Но выбраться из этой пустыни можно лишь в этой пустыне, а не в чужих жизнях. Поэтому они застревают здесь навсегда, пока тьма не впитает их в себя окончательно. И в общем-то нет в этом ничего запрещенного – как нет ничего запрещенного вообще – но это выбор, ведущий к небытию. Поэтому надо стараться проникать в сны людей так, чтобы не ужасать их до смерти. Знаешь, любая душа – это маленький пугливый зверек мощностью в несколько килотонн. Не надо каждый раз устраивать ядерный взрыв, после которого не остается ничего. Достаточно работы мирного атома.

– Э-эээ… Ты знаешь, что такое килотонна?

– Ровно в той мере, что знаешь ты. Но мне этого достаточно, чтобы объяснить тебе вещи, гораздо более важные сейчас, душа моя.

Как оказалось, осторожно существовать в чужих снах было достаточно просто. Всё, что для этого требовалось – не совершать резких движений и время от времени заговаривать – неважно о чем. Слова впускали меня в сюжет сна, а дальше я просто сидел или стоял, а суетящаяся вокруг меня эманация сознания продолжала производить сон. Оказалось, что в это время наши человеческие аватары были до смешного бессмысленны. Внешне их действия походили на повседневное поведение, но по сути они напоминали активность автомобильного мотора на холостом ходу. Эта работа не приносила пользу, а была нужна лишь для того, чтобы не заглох сам мотор. Причиной бессмысленности действий была очень короткая память этих аватаров. Они могли начать разговор со мной, но вдруг отвлекались на что-то и сны их поворачивали в иные ветви сюжета. Тогда я, например, просто шел рядом с ними по их заново возникшей нужде, пока зыбкий мир не проваливался на какой-нибудь другой этаж огромной фабрики сна, и тогда, если везло, можно было стать точкой отсчета нового акта. Всё это время я был словно воздушный змей, парящий в хаотичных потоках чужого сознания. Это сходство усиливала идущая от меня вниз тонкая нить света. Где-то там внизу, в кромешной тьме волок свою лодку Проводник. Когда приходило время, он медленно подтягивал меня обратно. Ветер чужого сознания продолжал дуть, но уже без меня, а я плавно возвращался в свою родную душу. После этого мы обычно отдыхали.

Во время этих привалов Проводник рассказал немного о том, как искал меня и как пытался помочь, когда я застрял между двумя пространствами, что привело мою картину мира в большее равновесие. Так, к примеру, я спросил, когда же я умер – и с удовлетворением получил ожидаемый ответ: во время третьего погружения («…но вообще мы умираем безостановочно и навсегда» – уточнил Проводник). Еще я хотел узнать, почему он приходил в разных обличьях и был ли это вообще он? Проводник подтвердил, что с самого первого погружения я встречался именно с ним, просто сопряженность наших пространств менялась от опыта к опыту, пока он наконец не впитал меня полностью (я постеснялся спросить, что это значит). Самым удивительным оказалось то, что он вообще не помнил о поездах. «Ты ожидал увидеть тоннель, и твой ум, видимо, решил, что раз есть тоннель, то в нем должен быть поезд – и домыслил его. Я видел это место совершенно иначе», – рассказал Проводник.

Иногда я спрашивал Проводника не о себе, а о том мире, куда я попал. Один из разговоров запомнился мне особенно.

– Как называется это место?

– Оно никак не называется. Потому что это просто край мира, за пределом которого нет ничего, в том числе и самих слов, чтобы в нем что-то было названо.

– Ты говорил, что души редко попадают сюда, на край. А как всё происходит обычно?

– Я не говорил этого. Я говорил, что редко кто находит их здесь. Вообще, всё зависит от души. Есть подготовленные души. Обычно это люди в годах, пресытившиеся земной жизнью. Их ничто уже не держит на Земле. Они похожи на спелый плод, упавший в мягкую почву. Они умирают, оболочка старой души трескается, и уже заранее виден росток будущей жизни. Везти их легко и приятно. Нет волн. Стикс гладок и недвижим.