Чтение онлайн

Злая метель набивала нас черным снегом, заползая в пазухи душ. Тьма безразлично погребала нас в себе.

– Сме-е-ерть не страшна, – вдруг тихо запел Проводник, – С ней не раа-а-аз мы встреча-аались в степи. Во-о-от и тепе-е-ерь надо мной она кружии-ится…

Мне стало не по себе.

– Исчезать не страшно, душа моя. Да мы и не исчезаем вовсе. Мы просто раздаем себя по крохам всему миру – и эти частицы продолжают жить вокруг других центров. И центры эти, по правде говоря, есть мнимость. Пустота и страх. Но просто представь, как это красиво: вспыхнуть снопом искр и разлететься навсегда, подарив себя бедной вселенной.

Буря заволакивала чернотой всё вокруг. На фоне пропадающего мира полубред Проводника звучал даже заманчиво примиряюще, но тем не менее мне пока что не хотелось обогащать собой вселенную. Я схватил Проводника за грудь и затряс его что было сил.

– Не сейчас! Ты слышишь? Не сейчас!

Проводник приподнялся и тут же осел вновь.

– Вставай, Проводник! – не унимался я.

Он повернул голову и внимательно посмотрел на меня, словно только что заметил. Затем встряхнул плечами и с усилием встал. Копоть тихо ссыпалась вниз, обнажая стертые черты. Проводник в этот миг был похож на скульптуру, высекающую себя из черного мрамора. Он перегнулся через борт в лодку и начал энергично очищать ее от заполнившей черноты. Когда полость лодки вновь стала пуста, он предложил мне лечь внутрь. Я послушно лег, не понимая еще, зачем это надо. В голове крутились ассоциации с обрядами погребения, мне было тоскливо и вообще очень нехорошо.

– Знаешь, в жизни каждого существа наступает момент, когда абсолютно всё надоедает. Вы, люди, меняете работу, привычки, семьи – и живете дальше. А здесь не такой большой выбор. Точнее сказать – его вообще нет.

Кажется, я начинал понимать, к чему он клонил.

– Среди нас всё же есть тот, кому надоело жить. И это не ты. Просто, знаешь… возить вас, засранцев, туда-сюда – не самое великое удовольствие, – сказал Проводник и слегка улыбнулся. – Мне надо на покой.

Проводник коснулся моей головы и начал массировать ее знакомыми движениями.

– Но я не хочу бросать тебя здесь, – продолжил он. – Сейчас я в последний раз отправлю тебя в чей-нибудь сон. И ты не вернешься. Я не говорил тебе, но… в снах можно жить.

– Ты же говорил, что это неверный выбор?

– Другого выбора у тебя уже нет. Просто не возвращайся и не зли стражей чужого ума. Веди себя, как в гостях – и проживешь подольше. Конечно, это не жизнь, а своего рода форма существования, но всё же, думаю, это хорошая альтернатива смерти здесь.

– А что, если я не хочу иную форму существования?

– Не глупи. Это мой последний подарок тебе, отнесись к нему с должным трепетом.

– Не выйдет, – я отчаянно улыбнулся и помотал головой. – Нет звезд.

– Для зорких глаз их еще предостаточно.

И Проводник принялся наводить мой взгляд на разные участки неба – и действительно оказалось, что там есть слабые светила. Проводник сменил несколько точек и остановился наконец на одной. Маленькая звездочка едва заметно дрожала на окраине неба. Мне стало невыразимо тоскливо, я не хотел расставаться вот так, но:

– Вещь тяжелее слова. Слово тяжелее мысли, – шепнул мне в ухо Проводник.

Зрительный фокус уцепился за бриллиантовую точку, и через секунду слабое мерцание разлилось в потоки света. Мое внимание скользнуло по ним, и звезда распахнулась новым сном.

Во сне шел дождь. Он показался мне таким живым и теплым, что хотелось просто стоять под ним вечно. Капли смывали боль и усталость, дождь был сосредоточен в своей работе, и тем был осмысленен. Кажется, Проводник был прав – здесь в любом случае было лучше, чем в том месте, где я его оставил. Но едва я вспомнил про Проводника, как вмешалась совесть. Я не мог бросить его там. Я понимал, что мое возвращение ничего не поменяло бы в наших судьбах и даже, скорее всего, разозлило бы Проводника, – но не мог оставаться здесь. Глупое чувство долга – по сути, примитивная плеть стадного чувства – оказалось сильнее здравого смысла. Я злился, пытался заставить себя думать рационально – но было поздно. В дождь словно что-то успели подмешать, подменить состав, и теперь я чувствовал лишь вязкую сырость вокруг.

Надо было найти того, кому принадлежал этот сон, выскочить, напугать, хлопнуть в ладоши – и вырвать из него вспышку испуга, чтобы возвратиться с ней вниз и проползти еще несколько шагов. Мы поборемся! Мы еще поборемся!

Но никого вокруг не было.

Пространство сна раскрывалось в новые тоннели, дождь сплелся в лес, лес слился в длинный дом, а я всё шел по нему и не мог никого найти.

Внезапная догадка мелькнула у меня в голове.

Что если это был мой сон?

В голове у меня словно разбили бильярдную пирамиду, и шары мыслей разлетелись в разные стороны.

Ведь если этот сон был моим, то значит, что я… не умер? И весь навалившийся на меня душный ад был просто бредом, эхом борьбы за жизнь? И, наверно, я выкарабкался, раз это эхо само отпустило меня? Осталось лишь проснуться, проснуться! Ну же, дружочек, сделай усилие, разбуди себя, открой глаза, встань и иди!

Мое возбуждение нарастало вместе с лестничными пролетами, которые я машинально покорял. Я взбирался вверх, что-то ища – выход, вход, не важно – как это часто бывает, когда ум подчиняется сну. И я перешел в это подчинение незаметно, ведь всё равно это был мой сон! Я следовал его прихотям – но парадоксальным образом, будучи рабом этого мира, я был на самом деле его хозяином. Я мог проснуться и отменить его!

В таком воодушевлении я взобрался на последний этаж. Лестница вывела в коридор, отдаленно напоминающий – да! да! – обветшалый коридор моего центра – того, где в действительности я никогда не лежал. Справа и слева было множество дверей, но я знал, что все они закрыты и что мне надо дойти до последней двери. И вот я дошел наконец до нее и распахнул.

В комнате шел дождь.

Вернее, он шел за окном, но странным образом незримо он шел и внутри. И пожалуй, внутри он лил сильнее. Его невидимое напряжение струй осязаемо вело в конец комнаты. Там, глядя в окно с настоящим дождем, стояла девушка.

Окно, дом и дождь снились ей.

Потолок над моей головой беззвучно обрушился и придавил меня к полу, пахнущему полынью и мылом. Девушка обернулась – и стало так, что этого обрушения не было. Просто так умирала моя надежда.

Я смотрел на нее, она – на меня. Я не узнал ее и странным образом не мог разглядеть ее лица. Его черты не складывались воедино или они таяли где-то на полпути ко мне – так или иначе я мог четко разглядеть всё в комнате за исключением девушки, словно по отношению к ней мне позволено было использовать лишь периферийное зрение. И тогда я еще раз кое о чем догадался: ведь так я мог видеть лишь Проводника.

В голове у меня начала складываться какая-то замысловатая конструкция, объясняющая, для чего Проводнику надо было поселять меня в своем сне, и эта конструкция включала в себя достаточно темные предположения. Прав я был или нет, но надо было срочно выметаться отсюда. Я подошел к девушке и взял ее за плечи со словами «Здравствуй, душа моя!»

То, что произошло дальше, посрамило мою догадку – да и, в сущности, меня самого.

Я ждал, что на неразличимом лице проступит испуг, что небо опрокинется, выбрасывая меня из сна, – но ничего такого вдруг не произошло. Девушка не испугалась. Она обняла меня в ответ и сказала: «Привет, пап».