Чтение онлайн

Спичка зажглась надежнымъ огнемъ, погорла и потухла. Огорченіе наше равнялось чувству потери близкаго существа. Вторая спичка зажглась и тутъ же потухла. Третью потушилъ втеръ въ тотъ самый моментъ, когда успхъ былъ надеженъ. Мы тсне прижались другъ къ другу и почувствовали особую болзненную заботливость, когда мистеръ Баллу сталъ чиркать о колно послднюю нашу надежду. Она зажглась синеватымъ огнемъ, горла сначала плохо, потомъ разгорлась въ яркое пламя. Заслоняя огонь обими руками, старый джентльмэнъ постепенно нагибался, и сердце у каждаго изъ насъ забилось сильне, а кровь и дыханіе застыли.

Наконецъ, пламя коснулось сучьевъ, обхватило ихъ, потомъ какъ будто потухло, снова сильно разгорлось, опять потухло и, наконецъ, какъ живое существо, сдержавъ секундъ на пять дыханіе, вздохнуло и окончательно потухло.

Мы безмолвствовали; это было какое-то торжественное молчаніе; даже втеръ притихъ и его слыхать было не боле, какъ падающіе хлопья снга. Немного погодя, мы стали разговаривать уныло, грустно и вскор оказалось, что у каждаго изъ насъ лежало на душ скорбное убжденіе, что мы проводимъ послднюю ночь на земл. Я такъ сильно надялся, что я одинъ чувствовалъ это, что, когда остальные спокойно сознались въ томъ же, оно прозвучало для меня, какъ бы призывомъ съ того свта. Олендорфъ сказалъ:

— Братья, умремъ вмст и разстанемся безъ всякихъ дурныхъ чувствъ другъ къ другу. Забудемъ прошлое. Я знаю, вы на меня сердились, когда я опрокинулъ челнокъ, когда я хотлъ показать свое знаніе и велъ васъ, все кружась, по снгу, но, врьте, мое намреніе было хорошее; простите меня. Я прямо сознаю, что питалъ скверныя чувства къ мистеру Баллу, когда онъ ругалъ меня и назвалъ логаримой, я не знаю, что оно значитъ, но, безъ сомннія, что-нибудь весьма позорное и непристойное въ Америк, и оно почти все время не выходило у меня изъ головы и обидло меня до глубины души… но забудемъ; я прощаю мистеру Баллу отъ всего сердца, и…

Бдный Олендорфъ не могъ продолжать и заплакалъ, плакалъ онъ не одинъ, такъ какъ я и мистеръ Баллу присоединились къ его слезамъ. Наконецъ, Олендорфъ совладалъ съ собою и сталъ снова говорить и прощать меня, въ чемъ я былъ виноватъ передъ нимъ. Затмъ онъ вытащилъ бутылку виски и сказалъ, что будетъ ли онъ живъ или мертвъ, но больше никогда не прикоснется до вина. Онъ говорилъ, что потерялъ всякую надежду на сохраненіе жизни и хотя чувствовалъ себя плохо подготовленнымъ къ смерти, но подчинялся смиренно своей участи; если онъ и желалъ бы продлить свое существованіе, то не для эгоистическихъ цлей, а единственно для того, чтобы совсмъ преобразиться и предаться добрымъ дламъ, помогать нищимъ, ухаживать за больными и предостерегать каждаго отъ дурныхъ послдствій невоздержанія, жизнь его была бы полезнымъ примромъ для юношества, и тогда подъ конецъ умереть съ пріятнымъ сознаніемъ, что прожилъ не даромъ. Онъ кончилъ тмъ, что сказалъ, что тутъ же, въ присутствіи смерти, начинаетъ свое преобразованіе, такъ какъ нельзя было надяться на продленіе времени, чтобы съ пользою посвятить свою жизнь — и съ этимъ онъ швырнулъ далеко отъ себя бутылку виски.

Мистеръ Баллу длалъ замчанія подобнаго же свойства и началъ съ того, что выбросилъ старую колоду картъ, съ которой не разставался и которая услаждала наше заключеніе во время наводненія и сдлало его отчасти сноснымъ. Онъ сказалъ, что хотя никогда не былъ игрокомъ, но всетаки доволенъ, такъ какъ игра въ карты. во всякомъ случа занятіе безнравственное и вредное, и ни одинъ человкъ не могъ вполн быть чистымъ и непорочнымъ, если не избгалъ ихъ. «И потому, — продолжалъ онъ, — совершая это дйствіе, я уже теперь начинаю чувствовать симпатію къ духовной сатурналіи, необходимой для полнаго и окончательнаго преобразованія». Этотъ наборъ словъ тронулъ его, какъ никогда не могла осмысленная рчь, и старикъ зарыдалъ заунывно, но не безъ примси довольства. Моя собственная исповдь была такого же характера, какъ и моихъ товарищей, и я знаю, что чувства, внушаемыя ею, были чистосердечны и искренни. Мы все были искренни и вс глубоко тронуты и проникнуты присутствіемъ смерти и сознаніемъ лишенія всякой надежды. Я бросилъ свою трубку и, сдлавъ это, почувствовалъ себя свободнымъ отъ ненавистнаго порока, который угнеталъ меня постоянно, какъ тиранъ. И пока я еще говорилъ, то размышлялъ о томъ добр, которое могъ бы сдлать на этомъ свт, и о большемъ еще теперь, съ помощью новыхъ побужденій и высшихъ и лучшихъ стремленій, если только продлить жизнь на нсколько лтъ боле; мысль эта меня терзала и слезы снова потекли ручьями. Мы вс трое обнялись и въ такомъ положеніи, сидя, ожидали появленія сонливости, которая всегда предшествуетъ смерти отъ замерзанія.

Понемногу оно стало нами овладвать, мы сказали другъ другу послднее прости. Пріятное ощущеніе сонливости захватывало пропадающее сознаніе, а снгъ хлопьями укутывалъ блымъ саваномъ мое побжденное тло. Пришелъ часъ забвенія. Борьба съ жизнью прекращалась.

Не помню, долго ли я находился въ состояніи забвенія, но оно показалось мн вчностью. Понемногу я сталъ смутно сознавать себя и почувствовалъ боль во всхъ членахъ и по всму тлу. Я вздрогнулъ. «Смерть, — мелькнуло въ голов,- вотъ она, смерть!»

Около себя увидалъ я что-то блое, поднимающееся, и услыхалъ голосъ, полный горечи, сказавшій:

— Не будетъ ли кто изъ васъ, джентльмэны, настолько любезнымъ, ударить меня сзади?

Это былъ Баллу, по крайней мр, это было его подобіе, въ сидячемъ положеніи, покрытый снгомъ и обладающій его голосомъ.

Я всталъ и тутъ, при неясномъ еще разсвт увидлъ въ пятнадцати шагахъ отъ насъ постройки и зданіе почтовой станціи и нашихъ осдланныхъ лошадей, стоящихъ подъ навсомъ!

Недалеко отъ меня поднялся дугообразный снжный сугробъ и Олендорфъ показался; мы вс трое услись и смотрли на дома, не ршаясь промолвить слово. Правда, намъ нечего было сказать. Положеніе наше было настолько глупо-смшное и унизительное, что слова теряли смыслъ, и мы не знали, съ чего начать.

Чувство радости освобожденія было отравлено, не только отравлено, оно почти совсмъ не ощущалось. Не проронивъ ни слова, мы сдлались почему-то сердиты, раздражительны, злы другъ на друга, злы на себя, злы на всхъ вообще; угрюмо стряхнули нависшій снгъ съ одежды и смущенно поплелись одинъ за другимъ къ лошадямъ, разсдлали ихъ и вошли на станцію. Я едва ли что-нибудь преувеличилъ, разсказавъ это курьезное и глупое происшествіе. Оно было именно точь-въ-точь, какъ я его описалъ… Не дурно, дйствительно, просидть въ степи, ночью во время мятели, быть почти занесенными снгомъ, чувствовать себя одинокими, безпомощными, когда въ пятнадцати шагахъ стоитъ уютная гостинница.

Въ продолженіе двухъ часовъ мы сидли на станціи въ сторон отъ всхъ и мысленно вспоминали съ отвращеніемъ все происшедшее. Поняли, почему лошади насъ покинули. Он, почуявъ свободу ушли и, вроятно, черезъ четверть часа стояли уже подъ навсомъ и слышали и потшались надъ нашими исповдями и жалобами.

Посл завтрака мы почувствовали себя нсколько лучше, бодрость жизни вернулась. Свтъ казался привлекательнымъ и жизнь стала снова драгоцнна, какъ и въ прежнее время. Не много погодя мною овладло какое-то странное безпокойство, которое росло, мучило меня, не переставая. Увы, мое преобразованіе было далеко несовершенно — я хотлъ курить! Я воздерживался, сколько силы дозволяли, но плоть немощна. Я вышелъ одинъ побродить и боролся самъ съ собою цлый часъ, напоминалъ себ свои общанія переобразовать себя, усовщевалъ себя, убждалъ; упрекалъ, но все было тщетно; я вскор изловилъ себя, роющимся въ снгу, разыскивая трубку. Посл продолжительныхъ поисковъ я нашелъ ее, тихо ушелъ и спрятался, чтобы вдоволь насладиться. Я просидлъ за гумномъ довольно долго и спрашивалъ себя, что буду чувствовать, если товарищи мои, которые мужественне, устойчиве и честне меня, поймаютъ меня врасплохъ. Наконецъ, я закурилъ, затянулся и при этомъ сознавалъ всю свою подлость и низость; я просто совстился сидть въ своемъ собственномъ обществ. Боясь быть пойманнымъ, я по думалъ, что лучше сдлаю, если пойду дальше на край гумна, гд, вроятно, буду безопасне, и повернулъ за уголъ. Едва только я это сдлалъ, какъ изъ-за другого угла показался Олендорфъ, держа бутылку у самаго рта, а между нами сидлъ, ничего не подозрвая Баллу, играя въ карты, въ старыя истрепанныя карты!

Пошлость нашего положенія дошла до крайности. Мы протянули другъ другу руки и согласились никогда больше не упоминать ни о нашемъ «переобразованіи», ни о «полезномъ примр для юношества».

Станція, на которой мы находились, стояла на самомъ краю двацать шестой мили степи. Еслибъ мы подошли къ ней на полчаса ране, то услыхали бы крики людей и выстрлы ихъ, такъ какъ въ то время ожидали гуртовщиковъ со стадами овецъ и, зная, что въ такую ночь легко сбиться и пропасть, намренно кричали и стрляли, чтобы этимъ направить ихъ на правильный путь. Пока мы были на станціи, трое изъ гуртовщиковъ явились, падая съ ногъ отъ изнеможенія и усталости, а двое такъ и пропали и никогда о нихъ никто уже не слыхалъ.

Мы пріхали въ Карсонъ въ должное время и ршили тутъ отдохнуть. Этотъ отдыхъ вмст со сборами въ поздку на Эсмеральду продержалъ насъ цлую недлю и далъ намъ случай присутствовать при разбирательств одного дла, «о большомъ земляномъ обвал», дло между Гейдомъ и Морганомъ, обстоятельство, извстное и по сей день, не забытое въ Невад. Посл нсколькихъ словъ необходимаго разъясненія я опишу весь ходъ дла этой странной исторіи.

Около Карсона, Игль и Уашу долинъ, горы очень высоки и отвсны, такъ что весною, когда снгъ начинаетъ быстро таять и согртая поверхность земли длается рыхлою и мягкою, обыкновенно начинаются опустошительные земляные обвалы. Читатель врядъ ли иметъ понятіе о земляныхъ обвалахъ, если не жилъ въ этой стран. Въ одно прекрасное утро вы встаете и видите, что цлый склонъ горы отпалъ и свалился внизъ въ долину, оставляя на передней сторон или чел горы большой, безлсый, неприглядный шрамъ, вроятно, для того, чтобъ это обстоятельство не скоро изгладилось изъ памяти его.