Чтение онлайн

— Нас приглашают?

— Тебя, — сказала Екатерина. — Отдельной строкой указано, что глава рода Читаловых приглашён по личному распоряжению государя-императора. Миша… такой императорской милости наш род ещё не знал…

К Императорскому Приёму мы готовились так, словно не во дворец собирались, а на суд, где приговор уже вынесен, но ещё не объявлен. Вера и Мария, разумеется, видели в происходящем сказку. Императорский дворец, государь, высшие роды, придворные дамы, гвардейцы, музыка, золото, ордена — всё это для них звучало так, как для девочек и должно звучать: волшебно, тревожно и непостижимо далеко от обычной жизни. Они то и дело забегали в гостиную, задавали Екатерине вопросы, спорили между собой, какое платье приличнее, и смотрели на меня с таким восторгом, что я чувствовал себя мошенником, случайно выигравшим билет в ложу.

Но старшая сестра восторга не испытывала совершенно. Она проверяла мой фрак, перчатки, шейный платок, часы, запонки, трость, даже то, насколько заметно на левом рукаве лежит складка. Сестра держалась собранно, но я видел: её тревожит не одежда. Нас звали туда, куда Читаловы ещё недавно не могли попасть даже в качестве полезных мелких знакомых. Императорский Приём был не балом, не светским ужином и не благотворительным вечером у Гладковых. Это было собрание тех, кому государь позволял стоять достаточно близко к престолу, чтобы слышать не только музыку, но и шорох государственных дел.

— Ты понимаешь, что сегодня нельзя шутить так, как ты обычно шутишь? — спросила Екатерина, поправляя мне воротник.

— То есть умно, тонко и вовремя?

— То есть дерзко, опасно и тогда, когда лучше молчать.

— Постараюсь изображать покойного предка на портрете.

— У предков на портретах обычно больше благоразумия.

Носов, стоявший у двери, сухо заметил:

— На портретах по ним уже никто не стреляет. Оттого и благоразумные.

Екатерина бросила на него взгляд, но возразить не смогла. После недавних событий Степан Кузьмич получил в доме особое право говорить неприятные вещи без долгих предисловий. И пользовался им с военной экономией, но метко.

— Охрана дворца будет сильнее любой нашей, — сказал я.

— От чужого ножа, может, и сильнее, — ответил Носов. — От чужого слова охраны не бывает.

Именно поэтому Екатерина ехала со мной. Официально — как представительница рода Читаловых. Фактически — как человек, способный вовремя наступить мне на ногу, если я решу ответить кому-нибудь слишком честно.

Императорский дворец не походил на богатство Гладковых. У Гладковых деньги радовались себе. Они лились как из рога изобилия, но здесь всё было критически иначе. Хвастаться Годуновым не было никакого смысла, так что дворец лишь утверждал их власть всё больше. Широкие лестницы, колонны из тёмного камня, гвардейцы в парадной форме, гербы губерний под сводами, портреты Годуновых от Бориса первого до нынешнего Бориса пятого, громадные карты Империи. В каждом зале чувствовалась не роскошь сама по себе, а тяжесть государства, которое пережило Смуту, съело соперников, удержало престол и теперь смотрело на всех вошедших сверху вниз без необходимости поднимать голос.

На императорский приём собралось множество людей, чьи фамилии пропускать мимо ушей не стоило. Шереметевы разговаривали с Юсуповыми у колонн. Старый князь Долгорукий стоял рядом с представителем Ольговичей, и по их лицам было видно, что четыре века под властью Годуновых так и не научили древние роды искренне любить друг друга. Нарышкины, Воронцовы, Оболенские, Столыпины, Витте, Демидовы, Морозовы, Рябушинские, Третьяковы — дворянские, купеческие, промышленно-банкирские фамилии переплетались в залах, образуя живую карту силы.

Но были и другие фамилии, от которых у меня внутри странно ёкало. Молодой офицер Жуков из гвардейской артиллерийской школы. Сухой военный теоретик Тухачевский, споривший с Будённым о кавалерии и механических тягачах. Представитель департамента внешней торговли Громыко, слишком молчаливый для своего возраста. Инженер Косыгин при комиссии снабжения. Профессор Капица у группы маготехников. Капитан Курчатов, связанный с кристаллической энергетикой.

Гладковы присутствовали отдельно, большим плотным кругом. Григорий Артемьевич из-за здоровья сидел в кресле у стены, но от этого не казался слабее. Наталья стояла рядом, собранная, спокойная, в тёмно-зелёном платье, подчёркивающем и молодость, и достоинство дома. Увидев нас, она улыбнулась, но в этот раз без прежней лёгкости. После покушения на её собственном празднике между нами осталось много недосказанного.

Курков тоже был здесь. При параде. С орденами. И, к моему восхищению, снова в наших опытных сапогах.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, когда мы подошли. — Екатерина Алексеевна.

— Ваше превосходительство, — поклонилась сестра. — Вы снова испытываете обувь?

— Солдат не спрашивают, удобно ли ему испытывать казённое снабжение в неподходящий день. Значит, и мне не к лицу капризничать. К тому же во дворце полы лучше, чем подмосковная грязь. Начнём с лёгкого.

— Надеюсь, сапоги не подведут.

— Если подведут, я скажу вам лично. Громко.

И после встречи с Курковым кавалькадой понеслась настоящая светская проверка. Люди подходили к нам не сразу, сначала присматривались, оценивали, сверяли слухи с действительностью, но всё же шли сплошным потоком. Для светского общества мы были слишком свежей темой, чтобы пройти мимо.

Первым подошёл сухой старик из Столыпиных. Его представили как Петра Аркадьевича, человека, державшего огромные земельные дела и комиссию по переселенческим хозяйствам. Он долго расспрашивал меня о рабочих столовых, сухом бульоне и цене питания для фабричных людей, но каждое слово у него было не про еду, а про порядок.

— Голодный рабочий слушает агитатора лучше, чем сытый, — сказал он.

— Сытый тоже слушает, если с ним обращаются как со скотиной.

Старик посмотрел на меня внимательно, потом едва заметно улыбнулся.

— Опасно прямолинейно. Но полезно.

Купцы были практичнее. Один из Рябушинских интересовался, можно ли газировку возить по речным складам. Морозов спрашивал о цене кирзовых ремней для фабричных рабочих. Демидовский представитель почти сразу заговорил о шахтёрских сапогах. Я же сразу предложил ему не простую обувку, а с металлическим квадратным носком. Да, дороже, да, тяжелее, но куда как безопаснее. Зато упавший камень пальцы не раздробит. Так что представитель заявил, что мысль интересная и обязательно доставит предложение самим заводчикам.

А вот люди Магического ведомства смотрели иначе. Один высокий чиновник с серебряным знаком академического совета на груди слишком мягко спросил, как моё здоровье после «известных стихийных перенапряжений». Второй поинтересовался, не ощущаю ли я остаточных холодных эффектов после применения огня. Третий упомянул, что поздно раскрытые маги часто недооценивают необходимость системного обучения.

— К счастью, я окружён людьми, которые напоминают мне об осторожности каждый день, — сказал я.

— Осторожность, Михаил Алексеевич, не заменяет школы.

— А школа не заменяет осторожности.

Чиновник улыбнулся:

— Разумеется.

Екатерина держалась великолепно. К ней обращались уже иначе. Не как к рыжей сестре ресторанщика, не как к девице, которой «пора бы замуж», не как к удобной цели для грязных намёков. После приглашения государя даже самые ядовитые языки стали осторожнее. Один старый Воронцов прямо поздравил её с «необычайным умением сохранить семейное дело в тяжелейших обстоятельствах».