Чтение онлайн

— Ушел Михаил Афанасьевич? — спросил ее Рукавишников.

Собака свесила морду набок. Это походило на попытку обнюхать коврик — чтобы определить, куда именно тянется запах обуви главного врача. Сделав над собой усилие (ну и грязна!), он в знак благодарности потрепал собаку за ухом.

— Ну, ну! Ладно тебе… Я сам пойду и обнюхаю. Супруге обещал привести сегодня в гости Михаил Афанасьевича. Если не приведу — жена, знаешь, того, голову отгрызет.

Собака, будучи особой женского полу, не понимала такого рода шуток. Шумно вздохнув, она заняла исходное положение, сдвинувшись, правда, немного, чтобы можно было открыть дверь.

В приемном покое Рукавишникова обрадовала медсестричка Люся: не ушел Михаил Афанасьевич — он телек смотрит вместе с больными. Там КВН показывают. Видно, старикан не успевал домой на любимую передачу и предпочел остаться в больнице.

Рукавишников решил подождать в широком коридоре, через который пройдет главный, если только ему не придет в голову выйти из больницы через окно.

Вытянув ноги во всю длину, он поудобнее устроился в кресле, а чтобы не заснуть, сосредоточился на призыве, написанном громадными буквами в «шапке» доски, обклеенной объявлениями. Призыв гласил: «ОТКАЖИСЬ ОТ ТАБАКА! ЗАБУДЬ О РЮМКЕ! НЕТ СЛУЧАЙНЫМ ПОЛОВЫМ СВЯЗЯМ!»

Как много запретов и предостережений, подумалось Рукавишникову, а воз и ныне там. Человек только родится, а ему сразу: то нельзя, это не трогай! Может, надо иначе ко всему относиться, и здоровее получится?

Вот в Японии детям до семи лет разрешают все, что захочется. Хотя… Как сказать, как сказать. Да и Бог его знает, как там на самом деле в Японии! Мифы все, легенды, охотничьи байки побывавших… Про нас вон до сих пор говорят, что мы на улицах медведей с рук прикармливаем.

Откуда там Ольга письмо получила? Из Страсбурга? Он хотел бы надеяться, что это приглашение отведать страсбургский пирог, а не вызов для дачи показаний в суде по правам человека. А что, мало ли, все бывает…

Вот так, сидя в больничном кресле для посетителей и улыбаясь по поводу страсбургского пирога, Рукавишников потихоньку придремал.

Очнулся он, когда народ повалил в коридор.

Ему повезло еще раз: после КВН главврач пребывал в самом благодушном настроении.

Приглашение заглянуть на чашку чая с французской булочкой, то есть письмом, старый доктор принял с удовольствием, посетовав только на отсутствие словаря: «Пардон, придется петь с листа, а ливр увэр, как говорят ленивые хористы Гранд-опера».

Доктор сыпал прибаутками, вспоминая, как он студентом ухаживал за некоей мадемуазель Мари из Дижона: «Миленькая такая, пухленькая, марципановые губки, но это антр ну суа ди — между нами, доктор, — чтоб ни-ни! У нас в Родниках, упаси Боже, в губы не целуются! Шучу, шучу… Словом, она рыдала, уезжая из России, где, верно, навек оставила свое разбитое сердце. Оно здесь — в моем нагрудном кармане».

Для большей убедительности Михаил Афанасьевич похлопал себя по груди и солидно молчал весь остаток пути. Подойдя к двери Рукавишниковых, он постучал три раза.

— Айн, цвай, драй — не правда ли, звучит неплохо, так же, как и русское — раз, два, три. А вот французское «ан, до, труа» — вяло, а те же англичане считают просто смешно. Мы вот с вами, Иван Алексеевич, говорим благозвучно и с энергией, а пишем ужасно. Слишком сложная у нас орфография! Конечно, Москва — это Третий Рим, и ей все позволено. Но мы тут, в Родниках, недовольны. Понимаете, о чем я?

Рукавишников поднял брови, показывая, что мысль очень тонкая, и пробормотал, что он и вправду не умеет писать так же быстро, как говорить. И пора, в самом деле, приструнить ответственных за орфографию. Главврач рассмеялся: «Кха, кха, кха, хе-хе, доктор, а вы знаете толк!»

— Ну-с, и почему нам не открывают? — поинтересовался он, прислушиваясь. — Может, ключом?…

Рукавишников признался, что ключа не имеет, а не открывают им потому, что стучать — это неправильно. Кто хочет, чтобы Рукавишниковы его услышали, тот должен дернуть за веревочку. Стоит дернуть — и зазвенит колокольчик. Вернее, сразу три — на кухне, в ванной и на втором этаже.

Главврач с интересом пощупал веревочку, заметив при этом, что она мало походит на хвостик ослика Иа, который Сова использовала в качестве шнурка для звонка. Поэтому он и не сразу заметил. Михаил Афанасьевич продел палец в колечко и дернул. По всему дому рассыпался дробный трезвон.

— Ого! — воскликнул главврач восхищенно. — Малиновый!

— Колокольчики покупали в газетном киоске, — честно признался Рукавишников.

Доктор еще раз дернул за веревочку. Услышав звук отпираемого замка, означавший, что хозяева не спят и не умерли и вот-вот отопрут, Михаил Афанасьевич стал дергать за веревочку почти без перерыва.

Им открыла Наташа. Но доктор все звонил и звонил. Тут уж и остальные Рукавишниковы вылезли из своих углов, как муравьи на кусочек подмокшего рафинада. Собравшись на пороге, они терпеливо ждали, когда же маэстро соблаговолит исполнить последнюю трель своего импровизированного концерта. Наконец прибежала кошка Липси. Выгнув спину, она громко зашипела, чем и привела старого доктора в чувство.

— Простите. Заигрался, — сказал он и галантно раскланялся с Ольгой.

Затем церемонно извинился перед девочками, что пришел без баранок, и тут же потребовал чаю. Когда все уселись за стол, на переносице старикана появились роговые очки, в руках — загадочное послание. Его вместе с конвертом вручила Наташа, настороженно поглядывая на громадные руки хирурга, устроившие в доме колокольный погром.

— Гм! Тэк-с… — пробормотал Михаил Афанасьевич, разглядывая конверт. — Шевалье Ланселот в Rodniki! Гм!

Старый доктор по-французски промурлыкал «Мальбрук в поход собрался» и погрузился в чтение, шумно прихлебывая из чашки.

Ольга шепотом сообщила мужу о тревожном звонке тренера. Иван пожал плечами.

Читалось это так: давай не паниковать. Что зря нервы мотать из-за невесть чего? Если бы Киру глаз выкололи — это да! И тренер, кстати, тогда не стал бы темнить. Сообщить родителям и сбыть с рук на больничную койку в реанимацию, то есть, конечно, наоборот: сначала сбыть в реанимацию, а после огорошить родителей, — это первейшая заповедь всех тренеров.

Ольга забарабанила чайной ложечкой по стенкам чашки. Это означало: «Иван, ты страус, ты мамонт пуленепробиваемый!»

Всегда так пугавшаяся несчастий, которые могли коснуться ее детей, сейчас она почувствовала раздражение. Может, паниковать и не стоит, но нельзя же делать вид, что ничего не случилось! Другое дело — обычные, бытовые невзгоды или неприятности на работе. Тут полная безмятежность Ивана, пожалуй, служила неплохим балластом на судне семьи Рукавишниковых. Впрочем, эту безмятежность, может быть, еще не испытал настоящий шторм…