Чтение онлайн

«Фото из личного архива автора» – Моя лодка – «Чайка» в лесных разливах в весеннее половодье.

«Фото из личного архива автора» – В лодке, на старице Урала.

Позднее, когда у нас в семье появился подвесной лодочный мотор ЗИФ – 5, мы расширили географию своих путешествий до 30 километров от города. В общем, весна в Уральске – это не только праздник пробуждающейся природы, но и самое счастливое время для нас – уральских пацанов – настоящих детей этой самой природы.

В последние годы жизни в Уральске я дружил с сыном актрисы нашего театра Евгением Володарским. Он был лет на пять – шесть старше меня и оказал положительное влияние на моё становление в то время, введя меня в свою компанию друзей, которые были также старше меня. Женя хорошо пел и играл на семиструнной гитаре, а увлечение велосипедом (как основным средством передвижения) было взаимным, и мы часто выезжали за город и владели техникой езды в совершенстве. Он также интересовался парусным спортом (чисто теоретически – лодки у него не было, но он выписывал журнал «Катера и яхты»). Так вот он предложил мне испытать мою лодку – «Чайку» на хождение под парусом. Несмотря на то, что у меня уже был подвесной лодочный мотор ЗИФ – 5, идея мне понравилась, но я сомневался – сможет ли плоскодонка (без киля) галсировать (т.е. двигаться галсами под углом к ветру). Но, тем не менее, сделал на лодке приспособление для установки четырёх – пятиметровой мачты. Сшили из льняных простыней и прямой парус, который крепился к рее для подъёма и спуска реи с парусом через блок наверху мачты. Для поворота реи с парусом под углом к ветру на нижних концах поднятого паруса были привязаны шкоты, которыми через блоки, закреплённые на бортах ближе к корме лодки и задавался нужный курс (направление движения лодки). Как я и предполагал, плоскодонка никак не хотела двигаться галсами к ветру – её сносило без киля, несмотря на усиленное управление кормовым веслом, выполняющим роль управляемого киля. Единственное чего мы добились, это было движение лодки под небольшими (до 20 – 30 градусами) по направлению к попутному ветру. А городить киль для плоскодонки я не хотел, т.к. мне нужна была лодка, мелко сидящая в воде для плавания по мелководью. Но когда ветер дул в нужном нам направлении (особенно против течения реки) мы с удовольствием «ходили под парусом», вызывая удивление окружающих непривыкших к парусам на Урале. Дело в том, что Урал в районе Уральска имеет довольно извилистое русло и даже на настоящей яхте ходить под парусом проблематично. И мы были в этом деле – первопроходцами. Это удовольствие несравнимо ни с чем – парусная лодка бесшумно и довольно быстро скользит против течения, развивая скорость по ветру около пяти – десяти узлов (~ 9 – 18 км/час.). Уральские казаки лодочники с видимым удивлением и одобрительно смотрели на наши с Женей попытки заставить плоскодонную лодку ходить под парусом и когда мы быстро проплывали против течения мимо стоянки уральных перевозчиков, то часто слышали их одобрительные возгласы: – «Во, дают хлопцы! Добро, ядрёна вошь!» Здесь следует пояснить, что эти попытки мы совершали, когда ещё не был наведён новый мост, под которым мы не могли пройти с поднятой мачтой, а, чтобы опустить мачту и снова её поднять нужно было время. За это время лодку сносило течением и нужно было – снова браться за вёсла и грести против течения, проходя мост. Это сводило на нет удовольствие, получаемое нами от хождения под парусом. Потому мы ходили под парусом только с мая и до половины июня, когда новый мост не был ещё наведён. Но когда случались большие весенние половодья и Урал разливался на Бухарскую (низменную) сторону на несколько километров мы «отрывались на полную катушку» бороздя под парусом эту большую воду, особенно когда ветер дул против течения Урала. Мы под парусом поднимались на несколько километров против течения, а потом возвращались в город, сплавляясь по течению или используя подвесной мотор. И так было два – три года, мы даже мечтали сами построить маленькую яхту, благо в журнале «Катера и яхты» стали появляться чертежи таких малых яхт, но я окончил среднюю школу (10 классов) и семья переехала в Киргизию в город Фрунзе, а Женя Володарский остался в Уральске. Так бесславно закончилась моя и Женина мечта стать «яхтсменами».

Открытие осенней охоты на водоплавающую дичь в Уральске в пятидесятые годы (теперь уже прошлого века), происходило в первое воскресенье августа, и все охотники ждали этого дня с нетерпением, с закрытия весенней охоты – с апреля, мая месяца. Чаще всего, на открытие отец и его друг дядя Коля Чесноков выезжали на Кушумские разливы, благословенные места для охоты на уток, где в камышах гнездится огромное число уток, самых разных пород от чирков – трескунков до огаря – крупной красной утки (атайка – как зовут его уральские казаки) и кряквы. Гнездились там и гуси – гуменники и даже лебеди – кликуны.

Кушумские разливы находятся примерно в 60-70 км. от г. Уральска. Проехав Скворкино, не доезжая станицы Янайкино, нужно свернуть с дороги Уральск – Гурьев направо в низину степной речки Кушум, правого рукава реки – Урала, который разливается весной после таяния снегов и на больших площадях заполняет низменные места, заросшие камышом и рогозом, образуя бесчисленные мелководные протоки и плёса, где и гнездилась водоплавающая дичь. Меня, девятилетнего пацана – отец постоянно брал с собой на охоту, но своего ружья у меня ещё не было, и я охотился с его малокалиберной винтовкой – ТОЗ– 8. Она имела длинный и такой тяжёлый ствол, что нормально стоя стрелять я не мог – ствол перевешивал и как я не тужился – он не хотел принимать горизонтального положения. Но я приспособился, засовывая приклад винтовки глубоко под мышку и выгибая спину, удавалось придать стволу горизонтальное положение, да и то на короткое время – прицелится и выстелить (в это время тело моё напоминало натянутый лук). Самое смешное, что я научился стоя в такой неудобной позе, с красным от напряжения лицом, ещё и попадать в цель, да ещё как – на двадцать пять шагов попадал в спичечный коробок. Отец был очень удивлён, когда я, таким образом, стреляя «стойку» три раза подряд сбил спичечный коробок, поставленный «на попа» на черенок воткнутой в землю лопаты на таком расстоянии. После первого выстрела отец сказал: – «Ну – повезло!», а после третьего попадания похвалил: «Хорошо – молодец!» И тогда Дядя Коля Чесноков, наблюдавший со стороны за этим «действом» сказал отцу совами матери из старого еврейского анекдота: – «Ляжь – не мучь ребёнка!» и добавил: «Я тебе давно говорю Николай – пора ему покупать ружьё!» Отец возражал: «Мал ещё. Ключицу ему сломает отдачей» Дядя Коля ему в ответ: – «А ты не покупай ему ружьё 12 го калибра купи «двадцатку» или шестнадцатого. Да давай, сейчас, и попробуем из моего!» Сказано – сделано, и вот я стою и сжимаю в руках настоящую – двуствольную «тулку» шестнадцатого калибра (ружьё дяди Коли) и он объясняет мне, как правильно «вкладываться» т.е. как правильно приклад прижимать к плечу, чтобы противостоять отдаче ружья при выстреле, потом он отвернулся и зарядил (якобы зарядил) ружьё двумя патронами. Поставили на то же расстояние (25 шагов) пустую консервную банку в качестве мишени. Я встал и, прижав плотно приклад ружья к плечу, прицелился в банку, плавно, как мне казалось, нажал на передний спусковой крючок – выстрела не последовало, ружьё «клюнуло» (рывок за спуск), а я непроизвольно сделал два шага вперёд. Дядя Коля рассмеялся и объяснил – в чём была моя ошибка. Я при нажатии на спуск непроизвольно, подался – вперёд ожидая отдачи, но выстрела не последовало и я, потеряв равновесие, сделал два шага вперёд, чтобы не упасть. Теперь я и сам понял свою ошибку и когда ружьё, в самом деле, было заряжено, я стоял, равномерно распределив свой вес на обе ноги. Грянул выстрел, и консервная банка была сметена попавшей в неё дробью, отдача была не такой уж сильной, т.к. я правильно «вложился». Экзамен я сдал – на «отлично» и отец вскоре купил и подарил мне на день рождения (10 лет) настоящее ружьё – курковую одностволку ИЖ-ЗК шестнадцатого калибра со всеми принадлежностями: для чистки ружья, заряжания патронов и патронташ с четырьмя удавками. Когда его спрашивали – почему он купил одноствольное ружьё, а не двустволку он отвечал: «Пусть сын узнает цену одного выстрела! Научится хорошо стрелять влёт – пусть сам купит себе двустволку». И он был абсолютно прав, правда понял я это, когда получил первый разряд по стендовой стрельбе и на зверовой охоте, когда от одного выстрела зависела жизнь моя или моего товарища – тогда я понял цену одного – первого выстрела. Ловлю себя на мысли – как часто я в своей уже долгой жизни благодарю отца за мудрые уроки данные им мне в детстве.

И так вернёмся на Кушумские разливы. Приехали мы на «козлике», так мы ласково называли автомобиль повышенной проходимости – ГАЗ 69. Дороги к месту охоты (если это можно назвать дорогами) проходили по солончаковой степи и при дожде превращались в труднопроходимое месиво. Нас было пятеро охотников и один рыбак, который устроился под бугорком, на глубоком омуте основного русла Кушума, поставил несколько донок и, взяв в руки спиннинг, принялся делать забросы блёсен, проводя их вдоль кромки камыша. А мы – охотники ещё затемно разбрелись по мелководью и, сделав себе в камышах скрадки на плёсах стали дожидаться утрянки.

Странно, но небо в степи, на горизонте с восточной стороны перед утренней зарёй сначала темнеет, а потом уже начинает розоветь и разливается по небу всё шире и выше розовый – румянец света – тесня темноту ночи, и только потом появляется из – за горизонта, – красновато – алый диск солнца.

Предрассветная тишина прерывается – тихим покрякиванием уток, далёким погогатыванием гусей, собирающихся покинуть ночные кормовые мелководные плёса. Кряканье становится всё громче и чаще, и вот уже в предрассветной мгле низко над камышами появляются первые стаи уток и гусей, едва видимых только на фоне разгорающейся зари. И горе всем – охотникам, сидящим в скрадках и ожидающим, когда достаточно рассветёт, если у кого – то не выдержат нервы и первый выстрел раздастся в темноте. Утки разом взлетят и другим охотникам только и останется, что слушать шум крыльев, улетающих стай у себя над головой и невидимых в темноте. Всё – утрянка испорчена – вконец. Особенно обидно если это происходит на первой утрянке при открытии охоты, когда местной утки – тьма, а результат оставляет желать лучшего. Именно потому отец всегда говорил мне, как неопытному охотнику: – «Сын, на утрянке не торопись делать первый выстрел, дождись – пока не увидишь мушку на твоём вскинутом для выстрела ружье, и вообще запомни на всю жизнь: – не торопись, не уверен – не стреляй! Тогда и перед товарищами по охоте краснеть не придётся». Но сегодня ни у кого нервы не сдали, и первый выстрел прозвучал, когда уже достаточно развиднелось. И сразу по всей округе загремели выстрелы и одиночные, и дуплеты, и из низко летящих стай стали вываливаться битые утки. Утки заметались над камышами и снова попадали под выстрелы охотников. В птичьем мире начался переполох, стаи распадались и ни о каком организованном, стайном отлёте речи уже не шло. Везде куда ни кинешь взгляд – над камышом беспорядочно метались разбитые стаи и одиночные утки. Вот когда начинается «охотничья горячка» – чем выше температура, тем полезней для здоровья. За те недолгие минуты пока длилось это «светопреставление» (другого слова не могу – подобрать) я взмок, потерял шапку и вообще чувство реальности, что взять с десятилетнего пацана, впервые попавшего в охотничий рай со своим ружьём. Опомнился только тогда, когда кончились патроны – все двенадцать, именно столько латунных гильз подарил мне отец, а патронташ, открытый – «бурского» типа был на двадцать четыре патрона, а когда я спросил отца: – «Почему только двенадцать гильз?»– получил ответ: «Достаточно, для одной охоты – учись экономить патроны»

Охота закончилась. Я успокоился и огляделся, на мелководном плёсе передо мной лежало три чисто битых уток – два чирка и один кряковый селезень. Но в процессе лихорадочной и сумбурной стрельбы я запомнил, что после очередного выстрела ещё одна утка – подранок упала в колку камыша шагах в пятидесяти от моего скрадка. И я уже было пошёл её искать, но тут налетели две стайки чирков, и я остался в скрадке и выбил, из этих двух стаек, одного чирка. Собрал битых уток и пошёл искать подранка. На сей раз, мне повезло, и в колке камыша я обнаружил – уже «дошедшего» (он плавал на воде, а голова была опущена под воду) крепыша гоголя. Четыре утки были добыты двенадцатью выстрелами, по три выстрела на утку – очень неплохо для, начинающего учится стрельбе влёт, малолетнего охотника. Возвращаюсь на стан, всё во мне поёт от невиданной удачи, повесив на все четыре удавки (тонкие ремешки с металлическими колечками на конце и закреплённые на поясном ремне) добытых уток. Идти было неудобно, большие утки (крякаш и гоголь) свисали на удавках ниже колен и путались в ногах. На стане – никого. Все охотники ещё сидят в своих скрадках. И доносятся из камышей – редкие одиночные выстрелы. А жаль, хотел похвастаться перед взрослыми охотниками своей удачей. Спрятал под машину, до поры, свою добычу. Развёл, погасший с ночи костерок, подвесил над огнём котелок со свежей водой для чая и принялся чистить своё уже не нужное, на этой охоте (патроны-то кончились), но ставшее таким родным, ружьё. За этим занятием меня и застаёт вернувшийся с утрянки отец: – «Ну, вот и молодец – без дела не сидишь и за ружьём уход нужен сразу после охоты. Тогда и ружьё ответит тебе безотказной долголетней работой».

Отец снял с плеч рюкзак и выложил из него на землю свою добычу – семь крупных уток (крякашей, шилохвостей, пеганку, серуху и атайку). Вернулись с охоты и остальные охотники с хорошей добычей: самой большая – 12 уток и одного гуся гуменника – добыта Валентином Акимовым, офицером, мастером спорта по стендовой стрельбе. Самая маленькая – три утки добыта шофёром Сашей, у него после первых выстрелов отказало, редкое по тому времени, ружьё – (полуавтомат Браунинг, имеющий магазин на четыре патрона, пятый патрон в стволе). После осмотра добытых уток дядя Коля обратился ко мне: – «Ну, а как дела у самого молодого охотника? Пропуделял – небось!» И тут я достал своих четырёх уток из – под машины и с торжеством положил их в общую, выложенную в рядок добычу. – «Вы посмотрите – ка, на него – да он меня обстрелял!» – воскликнул дядя Саша, улыбаясь И все охотники, с нарочитой серьёзностью поздравили меня «С полем!» и каждый из них пожал мне руку, а отец обнял меня и добавил: – «Теперь ты – настоящий охотник» Потом спросил, сколько патронов я израсходовал на четыре утки. Я тихо ответил:

– «Все» и добавил: «Все – двенадцать» и покраснел.

– «Многовато!»– промолвил отец и продолжил:– «Ну, да ты очень не переживай – «Лиха беда – начало!» А по «швыркам» у тебя получалось лучше».

– «Так – то – «швырки, а здесь – живые утки» – возражал я, с возмущением.

Тут нужно пояснение: после покупки ружья отец занялся моим обучением в стрельбе влёт. Для этих занятий он выточил из осиновых поленьев пяток примитивных мишеней – «швырков», отдалённо напоминающих силуэты уток, без крыльев конечно, и бросал их в разных направлениях, под разными углами и на различную высоту и встречные и угонные, а я стрелял по этим «швыркам» стараясь взять правильное упреждение перед каждым выстрелом. Потом отец со мной занимался «разбором полётов»– анализируя каждую мою ошибку. И так в течение двух недель я учился стрельбе влёт пока не достиг результата: – в худшем случае, два патрона на одно попадание. И тут, неожиданно, за меня вступился наш лучший стрелок Валентин Акимов:

– «Молодец, Вадюша, я начинал гораздо хуже, тебе всего– то в два раза нужно улучшить стрельбу, как будет по полтора патрона на птицу добытую влёт, считай себя настоящим охотником – снайпером»

– «А сколько патронов у Вас израсходовано сегодня на двенадцать уток и одного гуся?»– поинтересовался я. Валентин снял патронташ (на 24 патрона) и показал мне и всем – осталось четыре заряженных патрона, остальные «стреляные» гильзы. Получалось – чуть больше полутора патронов, на одну битую влёт птицу.

– «Если научишься хорошо стрелять по летающим тарелочкам на стенде, даже с учётом волнения – обязательного для настоящего охотника, а не «мясника», при стрельбе на охоте – по дичи, будет не хуже двух патронов на одну птицу битую влёт и не будет стрельбы – «в белый свет как в копеечку»– подвёл итог нашим разговорам Валентин.

Сели пить свежезаваренный чай, делясь впечатлениями, от удачной – утрянки. Валентин рассказал, как промазал первым выстрелом по внезапно налетевшему на выстрел одиночке – гусю и как волновался, делая второй, на этот раз, точный выстрел. Когда меня попросили рассказать, что я чувствовал, когда убил первую утку, я сознался, что забыл – вся утрянка для меня была единым и неповторимым мигом, и опомнился я, когда кончились патроны. Я ждал после своих слов, дружного (хотя и доброжелательного) смеха, но взрослые охотники, вдруг, задумчиво примолкли и видимо каждый из них, в эту минуту, вспоминал свою – первую добытую влёт на охоте утку.