Чтение онлайн

И у нас, еврейских ребят, на улице Сколас вышла стычка с немцами. Они, идя навстречу, бросили несколько слов, которые нам пришлись не по вкусу. Неписаный закон требовал не спускать нахалам. К сожалению, тут же возник полицейский и доставил нас в участок. Интересно, что происшествие не стали заносить в протокол. Нам сказали только: «Еще раз попадетесь, пожалеете. А сейчас – исчезните!». Могу только предположить, что полицейский поосторожничал, не зная, как дальше повернутся события. О Холокосте [35] в это время, конечно, никто не слышал, да и не мог слышать. Но случай этот типичен и точно передает атмосферу тех дней.

Учителя 10-й немецкой начальной школы и сегодня стоят у меня перед глазами как живые. В первую очередь – директор Бём. Это был сухой, прямой старик, всегда ходивший в сюртуке с большой бабочкой под подбородком. Зимой его можно было видеть совершающим большие круги на катке Union’a [36] , поднимаясь по лестнице, он перемахивал через две ступеньки. То был либерал, сторонник балтийско-немецкого политика, известного защитника меньшинственных прав Пауля Шимана (тогда говорили: «шиманист»). Директор Бём как-то умудрялся быть в школе и повсюду, и нигде. Каким-то образом сложилась иерархия: Господь Бог в небесах, затем президент Чаксте (позднее Земгалс) и третьим – директор Бём. Однажды мой сосед по парте заявил, что ему мешают штучки, которые я произвожу пальцами. Он пожаловался самому Бёму. Директор меня вызвал. «Покажи, как ты это делаешь!» Ну, я и продемонстрировал все свои штуки, все, что этими самыми пальцами умел. Бём наблюдал заинтересованно и затем сказал: «Знаешь, это и на самом деле увлекательно. Но во время урока этого делать не стоит». Больше ничего – отпустил меня. Бём был явлением выдающимся.

Наш классный руководитель и преподаватель немецкого Брусдейлинс открыто повторял: «В двух вещах я не согласен с фюрером: в еврейском вопросе и в том, что касается церкви». Позднее, читая дневники Геббельса [37] , я убедился, что Гитлер и впрямь испытывал жуткую вражду к христианской церкви. Вспоминаю еще такой эпизод. В 1932 году отмечали 100-летие со дня смерти Гёте и в нашей школе проходил конкурс декламации. Победитель должен был выступить на общешкольном мероприятии. В нашем классе победили двое – я и еще один школьник. Брусдейлинс обратился ко мне: «Ты хоть понимаешь, что выступить должен немец, Гёте как никак – немецкий поэт?». Я понимал и воспринял это без всякой горечи. Нормально – это же была немецкая школа.

Но вот чего не понимал никто в классе – как Брусдейлинс может быть на «ты» и вообще в близких отношениях с Бёмом? Как они могут оживленно беседовать, смеяться, если один такой суховатый и на голову выше всех, а другой – другой идет с дамой в кино и, стоя в очереди у «Форума» (как уже сказано, кинотеатр «Форум» на улице Сколас, 2 был рядом с моим домом), может без малейшего смущения сказать, увидев меня: «Слушай, сбегай домой, попроси у своих десять латов». Брусдейлинс возлагал на нас, бывало, и другие задачи. Например, приносить ему обед из ближней домовой кухни. Однажды ему понадобились две порции. Ученик принес требуемое и спросил, для кого эта вторая порция. «Для святого духа», – ответил учитель; в это время дверь открылась и в помещение вплыла дородная дама. С этих пор мы его звали Святым Духом.

Мы удивлялись – что у этих двух учителей может быть общего? Я это понял, много позднее найдя имена обоих в списках студенческой корпорации Neobalten [38] . Вопросы отпали. Скажу, что оба корпоранта были личности.

Преподавательницей истории госпоже Гарклаф я в какой-то мере могу быть благодарным за то, что стал историком. Хотя она для этого не делала ничего другого, кроме того, что доставляла в класс свое грузное тело, водружала его на стул и начинала рассказывать захватывающие вещи. Госпожа Гарклаф обладала способностью оживить былое. Она могла, скажем, излагать события жизни одного из бесчисленных Карлов или обстоятельства казни Марии Стюарт так, словно только что сама была всему свидетелем и теперь взволнованно пересказывала виденное. Она почти никогда не спрашивала заданное. Я уже тогда считался в классе историком, так как в двенадцатилетнем возрасте в ходе опроса о наших планах на будущее указал в анкете эту профессию. Одноклассники поражались моей феноменальной памяти на хронологию исторических событий – мне и вправду не составляло труда назвать сходу любую дату. Обо мне ходил слух: если нужно узнать год такого-то события, вложи в рот Крупникову монету в 20 сантимов, нажми на пупок и получишь нужный ответ. Хронология составляет костяк истории, она помогает также понять, как события развивались. Госпожа Гарклаф дала мне очень многое своим умением заинтересовать, но не могу сказать, чтобы что-то особенное от нее запало в память. Может быть, единственно сказанное ею о Кромвеле – что он сумел остановить революцию, а сделать это в нужный момент – великое искусство. Я всегда вспоминал это в связи с Октябрьской революцией, думая о Ленине, – как он не сумел или не захотел остановить начатое. Мы ведь не знаем, чего в действительности добивался Ленин.

Господин Конради преподавал пение и совершенно не умел держать нас в руках. Как-то он выбежал из класса, почти рыдая, – тут же в дверь ворвался Брусдейлинс, красный, как рак, и потребовал обещания, что впредь мы не будем безобразничать на уроках Конради. После чего крупными буквами написал: Ein Mann, ein Wort (примерно соответствует русскому: «Дал слово – держись…») и вывесил на стену, как плакат. Но прошло две или три недели, и все повторилось. Конради выбежал, Брусдейлинс вбежал. Он стоял и ругался – те, кто что-либо разобрал, говорили, что ругался последними словами. Для нас это было унизительно, и больше мы на уроках пения так не шумели.

С господином Конради связан еще один момент. Как-то мы поинтересовались его биографией. Учитель рассказал: «В Риге тогда еще не было консерватории, и я уехал учиться в Москву. Потом началась война, многих мобилизовали, другие вызвались воевать волонтерами. Мне не нравилось слушать, что, мол, вот я тут распеваю, а другие воюют, и я добровольно вступил в русскую армию». В классе этого не могли понять. Как? Добровольно? В армию врага? Нужно учесть, что дело происходило в 1932 или 1933 году, и парни в немецкой школе были очень национально настроены. «Какого врага? – возражал господин Конради. – Мы были подданными Российского государства, защищали свою страну! Россия была наша родина, а Германия – отечество». Да. Heimat, родина, место рождения, и Vaterland, страна праотцев, отчизна. Для балтийских немцев это было очень естественно – многие верой и правдой служили России, дослуживались в русской армии до высоких чинов.

С этим противоречием я не раз сталкивался и в исторической литературе, и в жизни. Например, когда я читал лекции в Салониках, мне греки, происходившие из Турции, тоже говорили, что Турция – их родина, а Греция – отчизна.

Суровой учительницей была госпожа Йохансон, крупная, пышнотелая вдова, жившая во дворе Конвента Святого Духа [39] . Она преподавала географию и заставляла выполнять практические задания, требовавшие терпения и ловкости рук. Раз в год каждому выдавался большой лист фанеры; следовало выкрасить его в синий цвет и из цветного пластилина выстроить на нем горы, причем для вершин использовать пластилин самой темной окраски, а чем ниже, тем светлее. Или из мокрого песка в ящике соорудить остров, по форме – Суматру или, скажем, Борнео. И сегодня помню, что самым сложным оказался остров Целебес – у него была совсем необычная, «танцующая» форма. Пришлось изрядно попотеть, песок не хотел держаться, незаконченный «остров» то и дело рушился. С пластилином справляться было тоже нелегко. Кажется, в 1933 году госпожа Йохансон назначила объектом моих усилий Испанию. Я работал с атласом Андре (Andrees Allgemeiner Handatlas [40] ) и лупой, перенося сантиметр за сантиметром на синий фанерный лист все горные гряды, все сьерры. Сдав плоды своих усилий, я получил четверку с плюсом – к какой-то там мелочи учительница все-таки придралась. Когда через два года в Испании началась гражданская война и мы узнавали последние известия с фронта, я мог, не глядя на карту, сказать: «Ага, теперь им нужно преодолеть сьерру». – «Откуда ты знаешь?» – «Всему виной госпожа Йохансон и ее задания!»

Каждый в классе знал и выполнял свою задачу. Если ты один раз не справлялся с заданием, это прощалось, но на второй раз тебя в субботу оставляли в классе после уроков, и школьный служитель господин Полис показывал, какую часть пола ты должен, согласно указанию госпожи Йохансон, вымыть до блеска. Уже вечером, часов в семь она приезжала и белым батистовым платочком проводила по полу – если на батисте оставался хоть малейший след, надо было вымыть пол еще раз. На уроках нам нужно было также по карте назвать все порты восточного побережья Америки с Севера до Юга. А потом западного побережья – с Юга наверх. Я до сих пор знаю названия всех латиноамериканских столиц и тысячи тому подобных вещей. В результате мы освоили географию действительно хорошо.

Еще был у нас учитель фон Бёттихер, одинаково плохо преподававший целых три предмета – математику, физику и химию, поэтому у меня в памяти он остался главным образом как солдат ландесвера [41] , освобождавший Ригу 22 мая 1919 года от большевиков [42] . Ежегодно 22 мая мы слышали от него один и тот же рассказ. Он бежал четвертым или пятым в атаку по мосту, который находился на месте теперешнего Каменного моста через Даугаву [43] . Бывало, если мы не были готовы отвечать и хотели сорвать урок, это поручалось нашему однокласснику Венцелидесу. Тот поднимался и с самым невинным видом задавал вопрос: «Скажите, господин учитель, кто же все-таки бежал по мосту третьим? А то мы спорим, спорим…» Бёттихер с новым вдохновением начинал свой рассказ, и тут уж его было не остановить до самого звонка. Однако что ж – в конечном счете его рассказ мне оказался полезен. Когда позднее дочь Вернера Бергергрюна, известного балтийско-немецкого писателя, воевавшего тоже на стороне ландесвера, пересказывала мне то, что знала о событиях мая 1919 года со слов отца, выяснилось, что в главном эти события мне уже известны по воспоминаниям моего школьного учителя.

Еще нельзя не упомянуть учителя естествознания Штолля, считавшегося самым выдающимся микологом Балтии. Он уже тогда каждый год устраивал выставку грибов в Музее природы. Если его урок выпадал на понедельник, он являлся к нам прямо после «охоты» и выкладывал на стол свои трофеи. Внушительная фигура – бородатый, в походной одежде. Одно время, кажется, в 1917 году, он был заместителем директора Зоосада. Когда немцы заняли Ригу, в город прибыл император Вильгельм II, посетивший и Зоологический сад. Директор в тот раз приболел, германского кайзера встретил Штолль, и монарх пожал ему руку. Об этом событии он рассказывал у нас в классе: «И тогда я начал звать – Генрих, Генрих! И своей ладонью, еще хранившей тепло руки императора, я погладил сына по щеке».