Чтение онлайн

У нас с Григорием завязалась необычайно интенсивная интеллектуальная дружба. Мы вместе читали книги, обсуждали прочитанное и массу других вещей, все, кроме наших личных дел. Хотя я был намного младше, я приобрел в его глазах авторитет как неоспоримый знаток истории, и в наших спорах он иной раз даже уступал мне.

У брата, как литератора, сложился чрезвычайно интересный круг коллег, приятелей и знакомых, можно сказать – почти свой кружок. Еще когда родители были живы, к нам приходила Аустра Озолиня-Краузе, удивительная, выдающаяся женщина, заглядывал поэт Павилс Вилипс, Григорий в доме Краузе познакомился с Александром Чаком, однажды поэт появился и у нас в доме. С моей мамой он говорил по-русски, притом на очень хорошем, сочном языке. Он признался, что одно время даже думал стать русским поэтом. Все они, все, кто появлялся в доме, жили в пространстве двух, а то и трех культур. Сведущие люди выступали у нас с сообщениями на различные темы. Однажды некий почтенных лет господин рассказывал собравшимся о транспортных путях в средние века, во времена Ганзы. Я был среди слушателей и выступил с критикой, поскольку о средневековье знал достаточно много, читал не только романы, но и работы серьезных историков. Тогда мне предложили выбрать тему для следующего доклада. Я приготовил его, зачитал, и слушатели сказали, что это «чрезвычайно интересно». Мне тогда было тринадцать или четырнадцать лет, брату – вдвое больше, и с этим своим сообщением я вдруг был принят на уровне этой компании.

Лето мы проводили в Булдури, там на месяц можно было дешево снять комнаты. Вечерами у нас опять же собирались люди – приходили запросто и засиживались до пяти, до шести утра, обсуждая разные острые, животрепещущие, щекотливые, хитроумные вопросы. Язепс Эйдус, в будущем физик и химик, выпускник Лондонского университета, представитель обширного клана Эйдусов, был также фантастический знаток истории. Однажды вечером, около восьми, мы с ним начали турнир и закончили только утром.

И позднее, уже в раннее советское время, если из Москвы приезжал интересный человек, брат старался и меня пригласить на встречу, собиравшую обычно большую аудиторию – русских, латышей, евреев.

Помню, приехал как-то русский советский писатель Николай Вирта. Любопытная личность – попович, в 1920–1921 гг. в доме его отца-священника был штаб крестьянского восстания. Руководил им эсер Александр Антонов, поэтому и само это восстание называли Антоновским, или Тамбовским [50] , участников бунта – антоновцами. Вместе с Кронштадтским мятежом [51] , подавленным в начале 1921 года, эти народные выступления создали серьезную угрозу для советской власти. Отца Вирты позже расстреляли, а он сам написал роман «Одиночество», в котором описал антоновцев как живых страдающих людей, а не плакатных злодеев. Когда роман вышел, газета «Правда» обрушилась на него с уничтожающей критикой. В это время Вирта получил путевку в Дом творчества писателей. Когда он там появился, ему было сказано: «Вообще-то у нас нет мест. Но раз приехали, что-нибудь придумаем…» и отвели какой-то угол возле мощного вентилятора – ни спать, ни работать в этой щели было нельзя, но другой возможности, по словам администрации, не было. Через пару дней ему дали телефонный номер – просили позвонить в Москву. Вирта позвонил. Трубку поднял секретарь Молотова: вам следует явиться в Москву. Молотов – ближайший сподвижник Сталина. Ну, все, подумал он, со мной кончено… В Москве Молотов его принял с большой любезностью (эти люди, когда хотели, могли быть чрезвычайно любезными). Молотов сказал: «Знаете, я прочел вашу книгу, она весьма интересна, мне понравилась. И товарищу Сталину нравится». Вернувшись в писательский дом, Вирта не смог открыть дверь своей норы. Ключ почему-то не подходил. Он отправился к директору. Да, этот ключ уже не годится, сказал тот. Но и дверь у вас будет другая. Оказывается, для него нашелся номер люкс – первоклассные двухкомнатные апартаменты. Так Николай Вирта внезапно стал официально признанным писателем.

В тот приезд Вирта вместе с женой моего брата Мирой путешествовал по Латгалии. Вирта – потомственный крестьянин, в русской латгальской избе он чувствовал себя, как дома, войдя, знал, в какую сторону обратиться, чтобы осенить себя крестом. Когда он гостил у нас дома, мы долго говорили и в конце задали ему вопрос – что на самом-то деле произошло в 1937 году? Вирта застыл, уставил взгляд в пол и сказал: «Это был год, когда планомерно уничтожалась лучшая часть советской коммунистической интеллигенции». Ни слова больше, и никто его затем уже ни о чем не спрашивал. Он тогда очень рисковал – в новой, только что состоявшейся советской республике произнести такое.

Потом, уже после войны, Вирта написал много правильных книг, получил Сталинскую премию, построил себе большую дачу и спился. Были еще какие-то скандалы по женской части. Это все его окончательно доконало. Но в моей памяти он остался человеком, который сначала застыл от опасного вопроса, уставился взглядом в пол и – не захотел, не посмел солгать.

Григорий работал бухгалтером в швейном ателье мужской гражданской и военной одежды на бульваре Райниса, 11, принадлежавшем Гутману Либесману. Хозяин, Либесман, был старый человек, начавший дело еще при царе и обретший большую популярность; его имя можно встретить даже на страницах латышской прозы, скажем, в книгах Роберта Селиса. Все генералы Латвийской армии шили у него свои мундиры, ибо когда-то, еще при царе в его же мастерской шили свою юнкерскую и первую офицерскую форму. Причем Либесман никогда не отказывал юношам из Рижской военной школы в кредите. Поэтому в случае нужды он мог взять телефонную трубку и позвонить генералу Балодису, военному министру, которого по русскому обычаю называл по имени-отчеству.

Но столь возвышенная служба не мешала моему брату быть коммунистом-подпольщиком. Благодаря ему, я тоже рано, в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, когда еще живы были родители, вступил в подпольную организацию. До 1938 года работал в комсомольском подполье, но это больше походило на детскую игру в тайную организацию. Мы собирались, говорили о политике, читали что-то из ленинских работ, из брошюр Сталина, притом не понимая толком ничего из того, что происходило в Советском Союзе. В этих кружках занимались, грубо говоря, болтовней. Потом, столкнувшись с советской действительностью, мы поняли, что были по- детски наивны. Но это время интеллектуально не прошло для меня бесследно. Я пытался мыслить в марксистских категориях, – теоретически в марксизме как методе исследования есть смысл. Годы подполья бесспорно повлияли и на формирование моего характера.

Я упоминал уже, что мой выбор – участие в подпольной работе – никак не был связан с семейной традицией. Отец к тому времени вообще ничего не понимал и фактически оказался вне реальной жизни. Мать однажды вечером, когда мы остались вдвоем, вдруг спросила: «Ты что, тоже ввязался в подполье?». «Да», – отвечал я. «Ну вот. То я боялась за одного сына, теперь надо бояться за двоих. Ты уверен, что это твое собственное решение, что ты не подражаешь кому-то?» – «Мне кажется, я все обдумал». – «Ну, если ты сам выбрал свой путь, иди, не смею возражать. Только учти, мальчик мой, легко не будет, и тебя ждет немало разочарований».

Действуя в подполье рядом с братом, я приобретал и политический опыт. Там я познакомился с двумя интересными людьми. Жанис Спуре – секретарь компартии Латвии – был личностью сложной. Он проживал легально на квартире у портного-еврея. Спуре ожидало бы большое будущее, если бы он не был пьяницей. Однажды я был у него дома, на обед подали утку. Помню, Спуре воскликнул по-русски: «Утка любит плавать!» и с этими словами осушил целый стакан водки… Вторым был Петерис Курлис, первый секретарь подпольной комсомольской организации и в то же время агент Политуправления Латвии в коммунистическом подполье (о чем, конечно, тогда никто не догадывался). В 1941 году он был осужден и через год умер в лагере. Мне он не нравился с самого начала, глаза у него были какие-то бегающие. Брат, правда, ничего такого не почувствовал.

Когда в 1938 году провалилась подпольная типография газеты Cina [52] на улице Индрану, Жанис Спуре поручил моему брату возобновить ее. Григорий мобилизовал несколько человек, в том числе и меня. С осени 1939 года я регулярно работал в типографии сколько- то раз в неделю. Это был нелегкий физический труд – рукоятку печатной машины надо было крутить руками. Потом готовую продукцию прятали на мне, под пальто, и у нас дома я передавал ее Спуре и Курлису. Мне исполнилось девятнадцать, и, как заметил мой брат, я изменился, посерьезнел – а еще недавно выглядел совсем мальчишкой. В подпольной типографии я проработал до апреля 1940 года, когда ее опять засекли, а брата арестовали.

Когда умерли родители и я бросил школу, пришлось искать работу. Устроился помощником фотографа. Фотолаборатория находилась на улице Бривибас, в большом доме между улицами Гертрудес и Стабу. В глубине двора была частная гимназия Миллера и фирма «Калифакс», где по заказу изготавливали радиоаппараты желаемого размера – тогда была такая мода.

Я научился всему, что требовалось в фотолаборатории – работать при зеленом свете, при красном, в темноте, все надо было знать и уметь. Однажды мастер предложил пойти с ним вместе фотографировать некую вечеринку и пообещал дополнительную плату – 30 сантимов за час. Ого! Я получал у него вообще-то 30 латов в месяц, совсем небольшие деньги. Голодать мне, правда, не приходилось – я жил в семье брата. Итак, пошли мы на тот «бал». Там я должен был прежде всего найти штепсель, подключиться и держать 500-ваттовый юпитер так, чтобы фотографируемая персона или группа была как следует освещена.

Мне это показалось интересным – увидел массу разнообразных типов. Красивых и некрасивых женщин, самых разных мужчин, к тому же за восемь часов заработал два лата сорок сантимов. Для меня – целое богатство.

После этого я не раз сопровождал того или иного мастера, среди фотографов даже получил известность как человек, свободно владеющий тремя местными языками, – в Риге это всегда было не лишне; кроме того, с иностранцами я мог объясниться в случае надобности и по-английски. К тому же у меня, как тогда говорилось, «были манеры».