Чтение онлайн

Были три мастера, охотно бравшие меня с собой. Латыш Раке, если нужно, легко превращавшийся в немца. Еврей Кац, однажды получивший даже за свои снимки премию прославленной фирмы Leica. Владимир, наполовину поляк, наполовину русский – в польском обществе его называли как-то иначе. Объектом наших фотографий теперь была вся Рига и все слои общества, в результате я увидел и узнал город таким многоликим, многообразным в своих проявлениях, как, должно быть, немногие.

К примеру, мы снимали свадьбу в доме родственника генерала Вирсайтиса. Он был начальником Рижского гарнизона, и семейное торжество почтили своим присутствием многие генералы и полковники. Чувствовалось, что для него важно присутствие на свадьбе этой публики. Это были старые вояки, все – выпускники Виленского военного училища [53] , служившие еще при царе. Многие пришли с русскими женами. Они понимали друг друга с полуслова: «Помнишь, что сказал об этом Юрков? Ну, в тот самый день, когда…». Я мог лишь догадываться, о ком идет речь – о преподавателе или каком-нибудь выпускнике этого училища. При этом в узком кругу они нередко переходили на русский язык. Для меня это было целым приключением – наблюдать вблизи людей, которых до того видел разве в кадрах кинохроники или во время парада на Эспланаде, при полной форме. А здесь они сидели за столом, пили, обменивались шутками и выглядели живыми, притом достаточно любопытными людьми.

На следующей неделе я снимал опять же свадьбу – замуж выходила дочь главного раввина Риги – Зака. Мой хозяин, сам из ассимилированных евреев, сказал мне: «Посмотри, что здесь за музей!». Да, и в этом «музее» царил строгий, освященный традицией порядок. Женщины сидели в одном зале, мужчины в другом. Мужчины танцевали отдельно от женщин, танцевать мужчине с женщиной не разрешалось. Тут не было никаких разговоров об отъезде в Израиль или о коммунизме. Надо оставаться там, где Бог судил (они бы написали Б-г, произносить или писать имя божье полностью эта вера запрещает). Когда явится Мессия, он сам найдет место каждому. Это были хасиды – хотя и крайне религиозные, но жизнерадостные. Этим бородатым старцам в ермолках на головах многого не требовалось – немножко выпив, они забрались на кресла и пропели хвалу новобрачным.

Кто они были, новобрачные? Невеста с высшим образованием, преподаватель математики, физики и химии в самой религиозной гимназии – Tora Vdereh Erec, находившейся на улице Курманова (теперь – Бирзниека-Упита). Но со своим будущим мужем она познакомилась и вообще впервые увидела его под хупой, под которой происходит традиционная брачная церемония. Жениха «поставила» знаменитая школа раввинов, столетиями действовавшая в Литве. Отец невесты уполномочил одного из рижских правоверных евреев обратиться к директору той самой литовской школы раввинов, в одно время с которым Зак когда-то там же учился. Директор из всех воспитанников школы выбрал достойнейшего кандидата, привез его в Ригу, где в ходе брачной церемонии под хупой молодые люди и познакомились. Я ходил вокруг с вытаращенными от изумления глазами. Все это было мне совершенно незнакомо и чуждо. Даже в учениках школы Берза я никогда не видел религиозности, доведенной до такой степени.

В другой раз мы попали на ежегодный бал русской эмигрантской белогвардейской организации «Сокол» [54] . В зале происходила общая для всех часть программы, а затем гости разошлись по отдельным помещениям. Мы стучались в двери и предлагали сфотографироваться. И буквально остолбенели, услышав, что за одной дверью поют «Боже, царя храни», а за другой – «Широка страна моя родная», песню из очень популярного тогда советского фильма «Цирк». В Риге его показывали пять или шесть недель подряд, это был своего рода рекорд. По-своему интересна была и официальная часть праздника – белогвардейцы, поначалу выказав необходимое уважение Латвийскому государству, в остальном построили насквозь русскую программу.

Совсем иное общество предстало перед нами на немецкой свадьбе у барона Шредера на Артиллерийской улице, и во всем непохож на предыдущие был польский бал в помещении женской гимназии О. Лишиной на Дзирнаву, 46.

Польские балы проводились в Риге ежегодно, и на двух из них я побывал. Уже в первый раз в фойе заметил очень старого, но сверхэлегантного джентльмена, который заговаривал почти с каждой парой танцоров, выходящей из зала, и результат всякий раз был один: мужчина возвращался в зал, женщина уходила. Я всегда был до крайности любопытен и, будучи помощником фотографа, который всюду тянет свои провода и подготавливает все, что надо для работы, я мог незаметно наблюдать за происходящим и стараться услышать сказанное. В конце концов я сложил услышанное по частям, и картина прояснилась. Седовласый джентльмен говорил представительницам прекрасного пола: «Я вижу, вас приглашают на каждый танец, и тут нечему удивляться, когда женщина выглядит так, как вы, так одевается и так хорошо танцует. Но знаете, там, в зале есть дамы, которые не танцевали сегодня еще ни разу. У меня просьба – разрешите вашему кавалеру хотя бы один раз пригласить одну из этих дам».

Так этот благодетель заботился о том, чтобы потанцевать довелось и немолодым участницам бала. Вспоминаю, что одна из них была действительно старой и очень хрупкой. Пригласивший ее кавалер танцевал с нею медленный, медленный вальс-бостон. Мне страшно нравилось, что «проблема кавалеров» была так удачно и так гуманно улажена.

Как-то справляли десятую годовщину фабрики Textiliana [55] в Задвинье. Предприятие принадлежало трем братьям Циммерманам, евреям. У одного из них была русская жена, эмигрантка из Берлина – необыкновенно красивая женщина, и в тот вечер ее мог пригласить на танец любой. На фабрике было много мужчин, рабочих и персонала, и каждому хотелось потанцевать с такой красавицей. В какой- то момент, я услышал, как она сказала мужу: «Я больше не могу…». А он в ответ: «Ты должна! Сегодня ты не можешь никому отказывать!». То была своего рода социальная демагогия, попытка строить положительные общественные отношения.

Я мог бы долго рассказывать о Риге того времени, поскольку десятки раз бывал в самых разных местах. Фотографировал и скромные русские похороны, и торжества в Большой синагоге, которая потом была сожжена. Один музыкант, латыш, рассказывал мне, что в той синагоге была самая лучшая в Риге акустика.

Не всегда надо было фотографировать свадьбы или балы. Иной раз собирались десять-пятнадцать человек и вызывали фотографа. К тому времени мне платили уже пятьдесят сантимов за час. Другое дело, что регулярно каждый понедельник, а зачастую и посреди недели надо было выходить на работу после бессонной ночи, – большинство запечатлеваемых событий были вечернего свойства.

После войны, когда я встретил фотомастера Каца и рассказал ему о своих наблюдениях, он изумился: «Ну и ну! А я ничего такого не видел, меня интересовало только одно – чтобы они были правильно сняты!».

Рига была очень своеобразной: в одно время и в одном месте существовали сразу как бы несколько городов, причем различные части рижского общества почти не соприкасались. Это замечали даже те, кто здесь успевал побыть совсем недолго, и об этом много сказано, в том числе и в художественной литературе. Например, читаешь книгу Ирины Сабуровой «Корабли старого города», вышедшую в 1950 году на немецком и переведенную затем на несколько языков, и у тебя складывается впечатление, что в период между двумя мировыми войнами здесь жили одни русские. Откроешь роман Аншлава Эглитиса «Охотники за невестами», очень популярный в свое время – он печатался с продолжением в довоенном журнале Atputa [56] , – и перед тобой совсем иная картина: кажется, Ригу населяют одни латыши. У балтийско-немецких писателей вроде бы нет романа о Риге, но зато опубликовано множество воспоминаний. В них люди других национальностей служат лишь фоном – какой-нибудь латыш-ремесленник, пришедший что-то там исправить, еврей – лавочник или старушка, скупающая старье, русский дворник, но в остальном Ригу словно бы заполонили одни немцы. Школьная система того времени, когда дети восьми национальностей учились в разных учебных заведениях на девяти языках, с одной стороны давала каждому возможность развивать свою культуру, а с другой – способствовала отчуждению и разграничению этих культур.

У меня сохранилась фотография тех лет – новогодний праздник, Улманис и Балодис чокаются бокалами, тут же вся верхушка общества, министры и генералы. Я, их современник, знаю, что с ними было дальше. Большую часть сослали в Сибирь, другие эмигрировали на Запад. В послевоенные годы всей этой публики в Латвии уже не было. Так же, как это случилось со сливками общества дореволюционного Петербурга, о которых мне рассказывала мать. Иногда бывая в доме № 6 по улице Сколас, я вспоминаю проходившие здесь балы. Вижу кружащиеся в вальсе пары, но без голов. Так, как виделся бал в Тюильри Генриху Гейне: танцуют королева и все эти изнеженные аристократы и аристократки, и все они без голов [57] .

Такая вот Рига, которая за короткое время была сметена с лица земли.

В фирме, где я работал, дела шли все хуже, та понемногу сползала к банкротству. И в один прекрасный день я стал безработным. В 1938 году в Риге таких было немало, и мне пришлось испытать на себе, что это значит. Начались лихорадочные поиски работы. Попалось на глаза объявление: нужны мойщики окон, адрес – улица Бривибас возле Воздушного моста. Я – туда, и первое, о чем меня спросили: вы лютеранин? Нет, лютеранином я не был. Тогда тот человек рассмеялся и сказал: «Но вы, конечно же, и не католик!». «Нет, я еврей», – сказал я. И тогда этот господин с безупречной, казалось бы, логикой стал объяснять мне, что Рига – столица Латвии и поэтому в коммунальных службах здесь должны работать латыши. «Видите ли, мы, Рижская коммунальная служба и ее руководство, – учреждение политическое».

Так же, но погрубее, мне отвечали и в Министерстве финансов, где требовался истопник. Я уже догадывался, что и здесь меня не возьмут, но мне любопытно было, какие доводы будут приведены. Там спросили с места в карьер: «Вы ведь не латыш?» – «Нет». – «Ну, видите…»

Постучался я и в одну-две частные фирмы. В одной честно сказали, что принимают только латышей, во второй отрезали: «Нет». У немцев искать было нечего. Посетил одну русскую фирму, там только что взяли работника. Бес его знает, так оно было или нет.