Чтение онлайн

В 1934 году, после государственного переворота Улманиса, уволили директора Берза, многих учителей, тоже «бундистов», и руководство школой передали Мордехаю Дубину. Это был человек известный, политический и общественный деятель, один из отцов- основателей Латвийской Республики, депутат Учредительного собрания и всех последующих довоенных созывов Сейма. Он жил в том же самом доме на Сколас, 4, что и мы, и я каждый день видел на ступеньках крыльца у его дверей неимущих, беженцев из Германии, Чехословакии. Он помогал людям и пользовался бесконечным доверием многих. В политической жизни Латвии, позднее в Сейме Дубину, как своего рода уполномоченному Карлиса Улманиса в делах еврейства, принадлежала важная роль.

Будучи нашим соседом, Дубин здоровался со мной, хотя я не носил кипу, еврейскую шапочку. Но, заметив однажды, что я курю в субботу, он меня перестал замечать. Мордехая Дубина депортировали; позднее, во время войны, за него заступились религиозные круги США, и его освободили, но затем арестовали снова.

Итак, после переворота Улманиса школу Берза передали людям Дубина, которые оказались ярыми клерикалами. Учителем религии у нас был эмигрант из Германии, доктор философии и филологии Берлинского университета, выпускник Берлинской школы раввинов. Фанатик, способный, однако, дискутировать и поначалу даже выслушивать возражения. Я начал изучать Тору и нашел там такое высказывание: «Кто хочет уходить, пусть уходит. Моя семья и я навеки останемся с Ним». На очередном уроке я поднялся и, выступая от имени атеистов нашего класса, рассказал, как я понимаю эти слова. Учитель обернулся к окну, долго думал и наконец произнес: «Эти слова подчинены тем, что сказаны Моисеем: все евреи братья. Я ответствен за то, чтобы вы шли правильным путем, поэтому вас к нему принуждаю».

В один прекрасный день этот учитель оставил свою либеральную линию и потребовал, чтобы на его уроки все надевали кипу. Это было уже после смерти моей матери, и я сказал брату Григорию: «Баста!». Брат предупредил: тебе не дадут диплома. Но я отрезал: «Однажды здесь будет советская власть, и тогда на эти дипломы никто и не глянет!». Глупо, конечно, но таков уж юношеский максимализм.

Позднее я не раз вспоминал, что мне сказала одна мудрая женщина, в свое время имевшая на меня большое влияние. Ее муж эмигрировал в Советскую Россию, чтобы получить там работу, и строил в Москве метро. Она поехала к мужу, но его расстреляли, кажется, в 1936 году. Вернувшись в Латвию, она мне сказала: «Ни в одной стране так не смотрят на бумаги, как в Советском Союзе!». А я тогда, грешным делом, подумал – что ты можешь знать!

И я прервал учение в школе Берза. Когда я позднее решил поступать в университет, отсутствие документа об окончании школы обернулось для меня большой и мучительной проблемой.

Мать умерла в 1936 году, когда ей было пятьдесят пять лет, а мне – шестнадцать. У нее обнаружили рак кишечника, сделали операцию, после которой она вообще не могла есть. И вот вдруг матери больше не стало. Непостижимо. Я не мог понять, как вообще этот мир может существовать без моей матери. Это казалось невозможным.

Год спустя ушел и отец. Мне кажется, он не сознавал, что жена его умерла. Семья в начале двадцатых годов появилась в Риге с одной целью – поскорее добраться до Петербурга. Останемся мы в Латвии на год, два или на десять-двадцать, никто не мог знать. Но родители старались, чтобы сыновья владели несколькими языками. Все просто – если знаешь языки, ты более или менее готов к жизни со всеми ее неожиданностями. К слову, это знают не только евреи, примерно так же к этому относятся представители многих небольших народов, те же латыши и жители стран Балтии. Поэтому и в ссылке в глубине России жители Балтии оказывались лучше приспособленными и выживали в самых трудных условиях.

После смерти родителей я жил в семье брата Григория и его жены Миры, но по-настоящему сблизился с братом лишь когда мне исполнилось восемнадцать. Григорий удался скорее в отца – суховатый, серьезный, не такой солнечный, как мать и Ильюша. Он меня очень любил, и нас связала поистине крепкая дружба. Григорий оказал на меня колоссальное влияние, именно он принес в дом левые демократические идеи.

Когда это началось? Семья происходила, можно сказать, из состоятельных буржуазных кругов. Думаю, виноват был мировой экономический кризис, высветивший темные стороны, несуразности капитализма. Например, в Америке рабочим приказывали выливать на землю реки молока, а если кто-то бутылочку этого самого «лишнего» молока уносил для больного ребенка, его судили за воровство. В мире свирепствовали безработица, нищета и голод, а в это время в Бразилии и Аргентине, чтобы поддержать высокие цены, сжигали сотни тонн хлеба, зерен кофе, какао. В 1929–1933 гг. безработица была ужасающая. Кризис, кризис, кризис – повсюду только и слышалось это слово.

В это время в России началась первая пятилетка. Поначалу ее высмеивали. Друзья моего отца, старики, собиравшиеся у него, говорили: «Большевики не умеют управиться с одной фабрикой, какая там пятилетка!». Особенно яростным антикоммунистом был друг отца с петербургских времен швейцарец Якоб Роост.

Насмешки над советской пятилеткой, над сообщениями, что построена такая-то фабрика или плотина, продолжались и в прессе Латвии, и в здешнем обществе. Но тут СССР посетили видный американец, англичанин не из последних, немец – и не без изумления сообщили: черт побери, эти фабрики и на самом деле что-то производят!

Второе обстоятельство – успехи Гитлера и укрепление его идеологии. На этом фоне коммунизм выглядел как продолжатель идей гуманизма. Есть выражение, нередко звучавшее на Западе и практически неизвестное в Латвии, – фасцинация коммунизма. Почему пятеро богатых представителей английского высшего общества бескорыстно стали работать на советскую разведку? Почему все эти ромены ролланы и им подобные, в какой-то мере и Сартр славили СССР? Бернард Шоу посетил Советский Союз, леди Астор, ярый реакционер, отправлялась в СССР, Барбюс написал биографию Сталина. Когда? В то самое время, когда Сталин терзал и убивал миллионы людей. Однако даже заклятые враги вынуждены были признать, что у коммунизма есть и привлекательная сторона.

И третье: полная неизвестность, что на самом деле происходит в Советском Союзе. В 1930-е годы Советская Россия представлялась идеалом равноправия. Кто был в Политбюро? Сталин и Орджоникидзе – грузины, Микоян – армянин, Каганович – еврей, Эйхе, Рудзутак, Межлаукс, три члена Политбюро – латыши, несколько украинцев, поляков. Были и русские: Молотов, Куйбышев. Тогдашняя политика Сталина состояла и в том, чтобы комбинировать, соединять во власти русских с представителями малых народов. Сталин умел великолепно маскироваться. Приглашая в Москву Бернарда Шоу, Ромена Роллана, Стефана Цвейга и других мировых знаменитостей, он умел развернуть перед ними прямо-таки волшебные картины. Ну да, говорили знаменитые гости, есть там, конечно, определенные недостатки, но все же…

Вопрос: почему резко возросли левые настроения среди евреев, особенно малоимущих? Возьмем меня. Родителей нет, капитала нет. Поступить в высшую школу – нет денег. И никаких шансов тоже. Но молодым нужна надежда! В 1905 году и латыши чувствовали себя так же, как евреи. Но когда нация приходит к власти, перед молодыми открывается масса возможностей, отпадают тысячи проблем, неизбежных, если нация не у власти. У меня же в то время было ощущение, что впереди никаких возможностей. Прибавьте к этому набиравший силу бытовой и интеллектуальный антисемитизм.

Все это, вместе взятое, и создавало и питало левый настрой. Надо вспомнить, что Европа была не слишком гостеприимна по отношению к эмигрантам из России. Очень многие из них не имели ни собственности, ни практической специальности, позволяющей заработать на жизнь. Не было «кормящей» профессии и у моего брата Григория, хотя он был очень образован, учился в Париже, Неаполе, и в свое время не закончил учение только из-за отсутствия средств. Он трудился на литературной стезе. Кроме русского он хорошо владел немецким, итальянским, французским, английским языками, но все это не пользовалось спросом. В Латвии Улманиса в таких познаниях не было нужды.