Чтение онлайн

История повторяется, еврей всегда был гонимым. В средние века, скажем, редко ему удавалось на протяжении двух-трех поколений оставаться на месте. Единственное, что он мог взять с собой – не дом, не землю; недвижимое имущество исключалось, оставалось только «движимое» – деньги. Поэтому евреям требовалось умение мгновенно оценить ситуацию и действовать быстро. В антисемитской газете Latvis [58] во время кризиса приводили такой случай: два рижских торговца, латыш и еврей, получили заказ на поставку лесоматериалов в Англию. И вдруг – в связи с кризисом заказ отменяется. Что делает торговец-еврей? Он садится к телефонному аппарату и звонит во все концы света. В конце концов он, хотя и не заработал так много, как обещала лондонская сделка, но по крайней мере спас основной капитал. Что делает латыш? Он идет в Министерство финансов и требует: я – национальный предприниматель, прошу возместить понесенные из-за кризиса потери. Это нормально. Оба варианта нормальны. Латышский торговец чувствует за собой государство, которое его поддерживает, и правильно делает, поскольку предприниматель в свою очередь работает на страну и ее власть. А вот еврею некуда деться, он от государства уж точно ничего не получит! Если ты знаешь, что можешь полагаться лишь на себя, то или пропадай, или старайся стать кем-нибудь. Кроме того, необходимость то и дело начинать жизнь заново, в других условиях, при других законах – это закалка.

В поисках работы любопытный разговор случился у меня в одной еврейской фирме. Там сидит еврей и говорит мне: «Я вас не возьму». – «Почему?» – «Из-за национальности». И смотрит на меня с хитрецой и вызовом. «Ладно, – сказал я. – Вы меня не берете. Но почему?» – «Потому что я знаю, что будет потом. Сейчас вам восемнадцать, через два, три, четыре года у вас будет жена, пойдут дети, вы придете ко мне и скажете: я еврей, вы еврей, прибавьте мне жалование, чтобы я мог прокормить своих детей. Зачем мне с вами возиться? Лучше возьму какого-нибудь русского или латыша, и этих заморочек у меня не будет».

Логика железная, что и говорить, и ведь он был прав. Трепетное отношение к детям, правда, не привилегия одних только евреев. На многое готовы ради них и латыши, и немцы, и русские.

Как-то пару недель мне довелось поработать в Рижском порту. В Ригу пришел норвежский сухогруз Ragna с грузом апатита из России для нашего завода по производству суперфосфата в Милгрависе. Там трудился член артели присяжных весовщиков. Он взвешивал каждую тачку, спускаемую по трапу, вечером пересчитывал тачки и получал количество выгруженного апатита. Весовщик был с Милгравского завода, а в процессе должен был участвовать еще и представитель от российской фирмы, чтобы контролировать присяжного весовщика. И вот таким контролером на две недели назначили меня. После забастовки 1929 года дневная зарплата мужчин составляла шесть латов. Хотя я и не был постоянным рабочим, мне платили столько же. По моим представлениям, я в эти две недели разбогател.

Присяжного весовщика звали господин Перлбах. Он был неподражаем! Когда тебе восемнадцать, чуть ли не все вокруг кажутся старыми. Сейчас думаю, ему было немного за пятьдесят. Он непрерывно сыпал анекдотами из царских времен. Только позднее я понял, что господин Перлбах был истинный художник, ибо умел сотворить перед глазами слушателя живые картины. Его рассказы дали мне яркое представление о кипучей жизни Риги времен его юности, об огромных фабриках, об организованных рабочих, о жизни латышей, о русском начальстве, о роли немцев, о тогдашних магазинах. Я его, разумеется, и расспрашивал – что это за артель присяжных весовщиков, прежде я о такой не слышал. «А, это старинная артель, еще с времен средневековья!» – «А откуда берется пополнение?» – «Или сын, или зять, другого способа попасть в артель нет».

Мы сдружились, насколько позволяла разница в возрасте. Это несколько осложнило работу контролера. Официально я должен был смотреть через плечо господина Перлбаха и записывать его цифры. Если бы он хотел меня обмануть, это можно было сделать сотни раз, но он, видимо, не хотел. И я тоже не хотел строить из себя чересчур строгого контролера.

В один прекрасный день господин Перлбах сказал мне: «Петр, сегодня я иду в ресторан встретиться с братом». – «Почему вам для этого надо идти в ресторан? – изумился я. – Разве не проще вам зайти к нему или наоборот, ему к вам?» – «Видишь ли, он немец, а я латыш. Он появился в Риге на пятнадцать лет раньше меня. Вначале брат был учеником, потом подмастерьем, но без малейшей надежды когда-нибудь стать мастером, потому как он был простой сельский парень, а не чей-то сын или зять. Но потом брат перешел к другому мастеру, у которого была дочь, засидевшаяся дома. В наши дни ее никто бы не назвал старой девой, ей было всего-то года двадцать три, но тогда девицы выходили замуж в семнадцать-восемнадцать, так что дочь мастера как бы уже не укладывалась в норму. Брат честно проработал там несколько лет, начал понемножку ухаживать за дочерью шефа, женился на ней, и путь к званию мастера для него был открыт.

Жена брата – немка, он тоже постепенно онемечился, и дети уже от рождения немцы, притом теперь они – национал-социалисты. Мы какое-то время пытались поддерживать отношения. Однажды они явились к нам всей семьей. Родители сидели в одной комнате, молодежь – в другой, и вдруг мы слышим оттуда: «латышские свиньи» и что-то еще в том же роде. Тогда и латыши позволили себе некоторые сочные выражения насчет немцев. После чего и его, и мои дети вышли из той комнаты со словами: не желаем иметь ничего общего с – одни сказали: немцами, другие: латышами. И разошлись в разные стороны. Родители еще немного посидели, поскольку сама по себе невестка уживчива по характеру. Но в итоге мы с братом встречаемся теперь только в ресторане».

Позднее, когда я читал роман Августа Деглавса «Рига» (действие происходит во времена, когда латышские крестьяне пришли и постепенно «завоевали» город), рассказ господина Перлбаха помог мне лучше понять его.

В конце концов я получил работу в книжном антиквариате «Универсал», арендовавшем помещение у Еврейского общества, но в остальном ничего общего с ним не имевшем. Еврейское общество и театр находились на Сколас, 6, а вход в антиквариат был с улицы Дзирнаву, 44, хотя это был один и тот же дом. Тогдашние оконные витрины замурованы. Магазин занимал одну большую залу, без каких-либо вспомогательных помещений, но считался в своем роде едва ли не лучшим в Риге.

Владелец хотел открыть дополнительно и библиотеку, но не получил нужного разрешения, так как его брат эмигрировал в Россию. Однако он сумел каким-то способом, должно быть, не вполне легальным, объединить книжный антиквариат с библиотекой. В Риге было много разноязычных библиотек, в которых за полтора лата в месяц выдавали на дом каждый раз одну книгу. Если вы успевали прочесть ее за ночь, то в месяц могли одолеть тридцать книг, если тратили на это двое суток – то пятнадцать. «Универсал» действовал по тем же правилам. Я знал по меньшей мере шесть таких библиотек. Они пользовались успехом, потому что закупали новейшие книги за рубежом, некоторые приобретали в книжном магазине Valters un Rapa русскую советскую литературу. Советские книги интересовали тогда многих, в том числе и аккредитованных в Латвии дипломатов.

В «Универсале» я был младшим библиотекарем. Практически мальчиком на посылках. Для меня это была не работа, а конфетка. Пробыл я там с конца 1938-го по июль 1940 года и постепенно познакомился с публикой, там вращавшейся. В антиквариат приходил генерал Хартманис, русский полковник Галич, молодые японцы из посольства, совмещавшие службу в Риге с изучением русского языка. В антиквариате можно было видеть латышей и немцев, русских и евреев, всю рижскую интеллигенцию. Когда председатель Сената Губенис покупал здесь книгу, добрый час уходил у него на разговоры с другими такими же покупателями. Не менее интересным мне казался и простой рабочий-латыш, маляр, по фамилии, если не ошибаюсь, Павенис; каждую неделю он приходил к нам, чтобы приобрести новые листы с латышскими орнаментами художника Юлия Мадерниекса. Тогда продавался роскошный альбом его орнаментальных композиций, но можно было купить и отдельные листы. Так же по частям можно было приобрести и другие дорогие издания, например, «Земля и народы» [59] , «Всемирная история» [60] .

Так постепенно можно было собрать все многотомное издание. Как другие рабочие, получив заработок за неделю, шли в кабак, так Павенис отправлялся в «Универсал» за книгой. Я его встречал и после войны, он даже немного помог мне в одном квартирном вопросе. Заодно он повел меня к себе и показал свою фантастическую библиотеку. Скажу вам, не у каждого профессора встретишь такую.

Начальник Генерального штаба Мартыньш Хартманис интересовался лишь книгами о Первой мировой войне и покупал военную литературу на французском, немецком, русском языках. Всеми этими языками он владел в полной мере. И выглядел он импозантно – вот уж настоящий латышский генерал! Свои покупки он сам не забирал, поэтому купленную им книгу я должен был доставить ему на квартиру; таким образом я узнал, где он живет и как выглядит его резиденция. С женой он говорил по-французски, я слышал это своими ушами, хотя француженкой жена его не была. Однажды через много-много лет на банкете в честь участников конференции в Марбурге я сидел рядом с дочерью генерала Хартманиса поэтессой Астридой Иваской, жившей тогда в эмиграции. Мы разговорились, я спросил: «Вы ведь жили на улице Сколас?». Она посмотрела удивленно: «Да». «Там лестница была прямо с улицы, и тут же на первом этаже – квартира?» – «Откуда вы это знаете, господин Крупников?» – «Когда я позвонил в дверь, ваша мать открыла и, когда я сказал, что должен видеть господина полковника, позвала его по-французски». Госпожа Иваска, видимо, тут же решила, что я чекист, – она невольно отшатнулась и взглянула на меня так, как если бы увидела кобру. Пришлось объяснить, что я был всего лишь мальчиком на посылках в книжном антиквариате, «младшим библиотекарем».

Филолог Янсонс накупал сразу много книг и сам тащил тяжелую пачку домой, а его домоправительница через пару месяцев почти все приносила и сдавала обратно. Янсонс приходил и открывал для себя эти же книги заново. Мы не знали, как поступить, – сказать или не сказать, что мадам его обворовывает? Но однажды они пришли в магазин вместе и столь нежно шушукались, что было видно – она не только варит Янсону обед, так что мы благоразумно решили не вмешиваться. Пусть уж ей достаются эти денежки!

Поэт Вилис Плудонис купил несколько книг, получилась небольшая пачка, но он попросил доставить книги к нему домой в Задвинье. Я поехал туда. Большой дом, огромная нетопленая кухня, должно быть, экономили дрова, – поэт по дому ходил в шубейке. Я отдал ему книги, он достал из очешника список, этаким учительским пальцем провел по строчкам, проверяя, все ли на месте. Я спросил: «Господин Плудонис, я могу идти?» – «Подождите, присядьте-ка. В какой школе вы учились, кто был вашим учителем латышского? Что вы знаете из латышской литературы? Что вам нравится? Скажите откровенно. Популярный ныне роман Аншлава Эглитиса, «Охотники за невестами», читали? Понравилось?» – «Читал. Понравилось». – «Ну да, это современная литература. А меня читали?» – «Читал». И я назвал несколько его книг. И добавил: «Кроме того, я учил песни на ваши стихи». И тут началось: «Кто ваши родители? Вы чистокровный еврей или?..» Плудонис упомянул тогда о своих молодых годах, как он пастушил или что-то в этом роде. Я не перескажу буквально, но речь шла о его близости к земле. Так он беседовал со мной примерно час и держался дружески и с уважением. Что уважение проявил и я к нему, само собой разумеется. Мне он очень понравился – этакий старый и мудрый господин.