Чтение онлайн

С некоторыми другими латышскими литераторами я познакомился через жену брата Миру, – после войны она руководила секцией переводчиков в Союзе писателей Латвии. Она перевела на русский книги многих латышских писателей, с многими из них подружилась. Особенно теплые отношения сложились у нее с Эрнестом Бирзниеком-Упитом. Мира переводила его работы, и писатель ее очень любил. Однажды она взяла меня с собой, идя к нему в гости. Бирзниек-Упит задавал мне почти те же вопросы, что когда-то Вилис Плудонис, только с большей долей юмора. Оба латышских классика, совсем не похожие друг на друга, оставили у меня почти физическое ощущение чего-то большого и доброго. Оба старых писателя в разговоре со мной не преминули вспомнить свои молодые годы, оба, когда говорили о родной земле, напоминали крестьян, да и были ими в юности и, в сущности, оставались даже после десятилетий чисто городской жизни. И вспоминали они свою жизнь на селе не как тяжкий крест, а как самую светлую и чистую пору жизни, так это мне запомнилось.

В послевоенные годы Бирзниек-Упит, можно сказать, полностью «перековался» на советский лад, принимал активное участие во всех официальных мероприятиях. Но царское время вспоминал с нескрываемой симпатией, в том числе и в связи с национальным вопросом. Когда он говорил о временах до революции, как бы взвешивая – какое время лучше, чувствовалось, что писатель однозначно отдает предпочтение первому. Помню одно его замечание: «Я мог сидеть и работать в Баку, а книгу готовить к печати и издавать здесь. Почта работала безукоризненно».

Среди посетителей «Универсала» было немало латышских профессоров, всех я даже не смогу назвать поименно. Здесь бывали Янис Эндзелин, ректор университета Мартыньш Приманис… Ученые искали здесь определенные книги, бывало, заказывали то или иное название, и через недели, а то и месяцы у них дома раздавался звонок – заказ исполнен.

В двадцатых и начале тридцатых годов, то есть в период демократии, здесь выходило много интересных журналов на латышском: Burtnieks [61] , Daugava [62] и другие. В них можно было встретить разнообразные, в том числе неоднозначные, спорные материалы. Помню, например, очерк о Кришьянисе Валдемарсе, дававший богатую пищу для размышлений, хотя с автором можно было не во всем согласиться. Высокий уровень публикаций объяснялся тем, что успел образоваться сравнительно широкий слой европейски образованных латышских интеллигентов. Где эти люди учились? В Москве, Петербурге, в Тарту, немногие – также в Йене и других университетах Европы.

С каким упоением бывшие московские и петербургские студенты говорили о годах своего учения! После 1905 года Антон Аустриньш в письме из Петербурга, кажется, своей сестре писал: «Всякий день – новые концерты, всякий день новые выставки, всякий день – защита новой диссертации, на которой присутствуют сотни людей». Интеллектуальная жизнь российских метрополий была необычайно насыщенной, и латыши в ней участвовали с энтузиазмом. Выпускники второго московского университета – университета Шанявского владели несколькими иностранными языками, причем французским – все, немецким – все. Чтобы полноценно воспринимать события интеллектуальной, культурной жизни Европы, английский язык в то время не требовался. Америка еще оставалась провинцией. Французский, немецкий, а также русский языки расширяли кругозор.

К началу XX века слой образованных, интеллигентных людей в Латвии был поистине впечатляющим. Когда в 1918–1919 гг. и несколько позже формировался аппарат только что созданного Латвийского государства, проблем с кадрами не возникло. В Литве такие проблемы были, а в Латвии – нет. Вам требуются генералы? Полковники? Причем с богатым боевым опытом? Сколько угодно! Окончившие Академию Генерального штаба России [63] ? Пожалуйста! К примеру, генерал Мартыньш Пеникис, главнокомандующий Латвийской армией. То же самое – в Эстонии. Первый командующий Эстонской армией генерал Лайдонер – также выпускник Академии Генерального штаба, успевший послужить в царской армии. Нужен управляющий сетью железных дорог? Да вот же Паулюк! У него опыт – был заместителем начальника Уральских железных дорог; вся железнодорожная сеть Латвии не превышает размеры одного участка той магистрали. В Латвию возвратились многие высокообразованные специалисты из Петербурга, Москвы и других российских городов. Из Харькова вернулись выдающийся лингвист Янис Эндзелин, композитор Андрей Юрьян… Эти люди, получившие образование в царской России, сразу же оказались востребованы в Латвии и, несмотря на более узкие рамки, прекрасно себя чувствовали в небольшой, но своей стране.

Джордж Кеннан, в свое время посол Соединенных Штатов Америки в Советском Союзе, выпустил объемистую книгу воспоминаний, в которой о Риге межвоенного периода сказано, что это был прекрасный город с многими религиями и конфессиями, множеством языков. И дальше он пишет: Улманису все это было не по нраву, тот довел Ригу до уровня посредственности, и эта серость сохраняется поныне.

Знал ли Кеннан настолько хорошо рижскую ситуацию? Он жил в Риге с 1931 по 1933 год, – до 1933 года у Америки не было дипломатических отношений с Советской Россией, и Рига была его, так сказать, наблюдательным пунктом.

В первое время после государственного переворота, совершенного Улманисом, в университете еще разрешалось читать лекции на русском и немецком языках, но затем разрешен был только латышский, и европейский дух начал понемногу выветриваться из университетских стен. В этом можно убедиться, хотя бы сравнив издания научных трудов Латвийского университета 1920-х и первой половины 1930-х годов с соответствующими изданиями улманисовского времени. Все сузилось многократно. Конечно, пришло и новое поколение блестяще образованных людей. С некоторыми его представителями, такими, как Айна Нагобад-Абола или Улдис Германис, я встречался в эмиграции.

Из постоянных клиентов «Универсала» память сохранила еще одну группу: это были японцы, от шести до восьми человек, которых нам было довольно трудно отличить друг от друга; все они состояли при посольстве Японии в качестве секретарей. Объявившись в Риге, они поселились в Московском форштадте в русских квартирах с православными иконами в красном углу, со всем прочим, что принадлежит к русскому укладу и обычаям. С этими молодыми людьми занимались учителя русского языка и литературы, а также преподаватель географии и истории России, бывший белогвардейский офицер, живший в Риге. Через полгода все эти секретари уже объяснялись по-русски, правда, понять их было нелегко, поскольку вместо «н» у них получалось «б», а «л» превращалось в «р».

Японцы регулярно приходили и скупали все, что относилось к российской территории вплоть до Байкала. У нас нашлись книжки и брошюры, прежде не интересовавшие никого и пылившиеся в углу, и теперь японцы все это скупили. Относительно общих вопросов, касающихся России, они звонили и спрашивали совета у своих преподавателей.

Прошли годы, и в Юрмале я познакомился с одним японистом из Москвы. Поделился с ним этими воспоминаниями, и тот спросил: «А вы случайно не помните каких-нибудь имен?» – «Припоминаю только двоих – некоего Хатаяму и Мейдзеки». – «Ха! – отозвался собеседник, – теперь все понятно. Мейдзеки – посол Японии в Москве, и я никак не мог понять, откуда у него все эти познания. Он может рассказать, что означают, скажем, икона и ее сюжет, он прекрасно ориентируется в российских делах, вплоть до семейных и бытовых».

Прошли еще годы, и меня познакомили с японкой Сонокашимой, она работала над диссертацией, темой которой была Латвия. Я рассказал и ей о своих довоенных впечатлениях и услышал от нее, что Мейдзеки – директор Научно-исследовательского института международных отношений и ее непосредственный начальник. Когда мой рассказ дошел до ушей самого Мейдзеки, он прислал мне свою книгу на японском, которую я передарил в свою очередь Елене Стабуровой.

Работать в «Универсале» было крайне интересно. Каждое воскресенье я брал домой книгу на прочтение. Главное же – был обретен опыт в обращении с книгой; теперь я знал, где и как искать необходимую мне литературу. Вот пример: я не успел тогда изучить четыре внушительных тома издания «Эпоха великих реформ» [64] о 1860-70 годах, но я видел их, держал в руках, знал, что в них можно найти. Подобных интересных книг было много, без счета.

Когда происходила репатриация немцев, я совершал нечто, не совсем, не стопроцентно лояльное по отношению к моему работодателю. А именно – я читал объявления отъезжающих о продаже книг и шел сам по себе, а не по заданию своего хозяина, купить эти книги для себя. Таким образом мне удалось приобрести книги знаменитого издателя Александра Смирдина (первая половина XIX века) – первоиздания произведений Пушкина и других русских классиков. У меня оказалась и книга Петра Шафирова, министра иностранных дел при Петре Первом «Рассуждение, какие законные причины Петр I, царь и повелитель всероссийский, к начатию войны против Карла XII, короля шведского, в 1700 году имел». В каталоге сказано, что три первые страницы в ней начертаны самим Петром Первым.