Чтение онлайн

самих столько было бед, столько жертв. И в индустриализации, и в коллек-

тивизации, и тридцать седьмой год. И война! Наши люди еще не видели

настоящей жизни. Семьдесят лет столько мучаемся. И все было напрасно, все

теперь отдать?»

Мазуров снова открыл глаза:

«Да и теперь на нашего брата косятся, на мозоли наступают. Вы, навер-

но, слышали, я на съезде говорил: это же позорище, когда наших людей, ве-

теранов, которые прошли через такие лишения, подвергались репрессиям,

на них давили кто как хотел, они жили впроголодь, воевали, кровь пролива-

ли, но выжили, отстроили Советский Союз, а их теперь даже в очередь не

пускают лишний кусок мыла купить. Что это за порядки?»

…Мазуров вернулся из Праги в Москву во вторник 27 августа. Спал, не

просыпаясь, целые сутки. В четверг докладывал о положении членам Полит-

бюро. «Брежнев был в эйфории: подписали с чехословаками московский про-

токол, и слава Богу, все кончилось. Хотя я понимал, что кончилось далеко не

все. Но Брежнев имел в виду, что все-таки предотвратили гражданскую вой-

ну». Я спросил Кирилла Трофимовича, мог ли он отказаться от полета в Пра-

гу. Он ответил: «Не мог. Я человек убеждений, и свои взгляды как перчатки

не меняю».

А жене скажет: «Самое главное не то, что я тогда вернулся, а то, что

вернулся чистым, без крови, ни одного чеха не похоронил».

Пора было прощаться.

«Вот я с вами поговорил, теперь придется несколько часов лежать, от-

леживаться… Но мне надо было когда-то выговориться. Я вам первому все

это рассказываю. Никому и никогда об этом не говорил».

Кирилла Трофимовича Мазурова не стало четыре месяца спустя, 19 де-

кабря 1989 года, на 76-м году жизни. Его похоронили со всеми воинскими

почестями на Новодевичьем кладбище в Москве.

В коридорах ЦК КПСС на Старой площади в международных отделах

(заместители заведующих, руководители секторов, консультанты, референ-

ты, инструкторы) работали люди, в большинстве хорошо подготовленные,

разные по характеру и темпераменту, иногда не терпевшие друг друга, но

решение о вводе войск в Чехословакию ошеломило почти всех. Приветство-

вали невменяемые ортодоксы, но остальные, кто мог близко наблюдать

Брежнева, видели в этом решении не столько внешнеполитический аспект,

сколько настораживающий внутриполитический. Акция по обузданию одной

из старейших братских партий и народа, поддерживающего реформаторов, в

случае успеха укрепила бы авторитет Брежнева как лидера мирового комму-

нистического движения.

В майские дни 1968 года в подмосковном охотничьем хозяйстве Зави-

дово, где готовились важнейшие партийные документы, помощник гене-

рального секретаря А.М. Александров-Агентов вдруг сказал консультанту

международного отдела А.С.Черняеву: «А что… может, и войска придется

вводить!» И когда опешивший Черняев назвал идею кошмаром, помощник

Брежнева вскипел: «Вы предлагаете отдать Чехословакию империализму?!

Чтобы пошло-поехало: домино?! И вас устраивает, как там всякие подлецы

поносят Советский Союз и социализм?! Вы это предлагаете терпеть и ути-

раться?! Я удивляюсь, что такие люди находятся здесь, среди нас, возле ге-

нерального секретаря…» 3

С Анатолием Сергеевичем Черняевым мы познакомились на похоронах

близкого нам обоим Александра Бовина. Они вместе работали в междуна-

родных отделах ЦК КПСС, ценили порядочность и философский склад ума

друг друга. В те печальные дни прощания он вспомнил, как во времена чехо-

словацкого кризиса, когда его охватило отчаяние и он собирался бросить

партбилет, шагнуть в бездну, его остановил Бовин: «Что ты можешь? Что все

мы можем? Если хочешь что-то делать, давай подключайся…» Бовин тогда

пытался подготовить для «верха» бумагу, хоть в какой-то мере содержащую

здравый смысл, правду о событиях в Чехословакии.

Стычки в окружении Брежнева между людьми, с ним завтракающими и

проводящими время в биллиардной, занятыми подготовкой его докладов и

выступлений, выдавали разные, иногда непримиримые мировосприятия, но

всем надо было демонстрировать перед лицом взбудораженных братских

партий непоколебимое единство. Как признается Черняев, в шифровках по-

слам, в беседах с нахлынувшими в Москву встревоженными делегациями

приходилось основательно изворачиваться и врать. Это было трудное испы-

тание, когда честным и порядочным людям, в том числе прошедшим войну,

приходилось делать страшный выбор между чувством правды и чувством

самосохранения. Все бросить и уйти – куда? На что жить и содержать семью?

Ответственные сотрудники партийного аппарата, имеющие кое-какой вес и

влияние, оказались в ситуации, когда бессилие что-либо предотвратить

оставляло им единственную возможность сохранить самоуважение – прямо

в подготовке вторжения не участвовать. Свое неучастие, иногда невольное,

многими потом воспринималось как форма протеста. Объективная роль са-

мых совестливых из партийных функционеров среднего звена определялась

двумя моментами.

Во-первых, имея широкие связи с коммунистическим и рабочим движе-

нием, даже изворачиваясь, они так или иначе демонстрировали отсутствие

энтузиазма и свое пассивное сопротивление постыдной для них акции.

Во-вторых, вхожие в круги московской творческой и научной демокра-

тической интеллигенции, имея там друзей, которым доверяли и которые к

ним прислушивались, своим скептическим отношением к акции они через

интеллигенцию хоть как-то влияли на умонастроение масс; во всяком слу-