Чтение онлайн

Всю дорогу думать на Алябьева!

Вряд ли Катя что-то поняла.

В остальном же – свадьба удалась!

Молодые поселились у него…

Но тут заметил я такое, в общем, дело: раньше Леша меня звал, к себе домой. А после свадьбы, извиняюсь, как отрезало. Неужели меня все-таки узнала? А может, не дозрели до Чайковского? Или, может, им роднее пассатижи?..

Но чем дальше, становилось все тревожней. И не потому, что не зовут. Ради бога, не зовут и не зовут, я могу поесть и у других.

А смущало и тревожило иное – эта Катя! Дала десятку – тут я и растаял. А в этой жизни все не так-то просто. Да и деньги это не такие…

Так неужели в Кате я ошибся? Может, Авсюков страдает с ней? И во мне нуждается опять. Как на концерте, в нашей филармонии…

Я даже бросил спать, переживал, душа на ровном месте спотыкалась…

Когда стало мне совсем невмоготу, уже на днях, – вдруг меня внезапно озарило: ну и что, что не зовут! А я к ним сам! Заявляюсь с инспекторской проверкой! Убедиться: та ли это Катя?

И тест придумал, как определить…

Позвонил, естественно, к ним в дверь. Слышу – Катя! Думаю, щас спросит: «Кто там?»

Точно, я ж психолог! Катя:

– Кто там?

Я собрался весь, сосредоточился. А я ж умею притворяться, как никто. И, как нищенка, канючу, пришепетывая:

– Деточка, подайте мне копеечку!.. Ну и, конечно, что-нибудь поесть…

Интересно, а подаст она сейчас? Может быть, тогда она случайно. А в повседневной жизни… Ну-ка, ну-ка!

Бью на жалость:

– Деточка, подайте!

В целях чистоты эксперимента.

Я в ударе был, как никогда! Кажется, я даже прослезился.

Момент истины, сейчас же все откроется!

Но у них за дверью тишина.

Как бывает: вырубили звук.

Тишина в моем сценарии отсутствовала.

Эта Катя – будто затаилась.

Я уже глазами хлоп да хлоп, я бью в недоумении копытом…

И слышу: ее муж, а мой приятель Авсюков, даже он уже не выдержал, из комнаты: – Катя, кто там?

И она ему, цитирую дословно:

– Та идиот Верховский, открывать?

Она узнала!

Я – чуть не упал себе под ноги.

Тут сквозь жгучую обиду я прислушался:

– Слава?! – спохватился Алексей. – Боже, так открой ему скорей! – ну, наконец-то! – Открой ему! Как будто ты не помнишь! Он, еще с зимы, нам десять гривен! Скорей, пока не смылся, он такой!

Она тут же распахнула…

Было поздно!

Здесь речь пойдет о композиторах. А кто не хочет, может выйти покурить. Свой рассказ хочу начать со слова «ой!».

Ой, товарищи! Итак, я начинаю.

Это случилось в феврале, у нас в Донецке.

Я вел такой образ жизни, что куда б я его ни привел – концерт!

В филармонию явился с настроением. Потому что уважаю дни рожденья, к юбилеям отношусь вообще серьезно. А когда они двойные – и подавно. Причем здесь юбилеи – щас поймете.

Итак, концерт. В первом отделении должен родиться Брамс, а Вагнер, если концерт не отменят, появится чуть позже – во втором. В первом Брамсу стукнет полтораста, Вагнеру, уже потом, через антракт, – на двадцать больше. Согласитесь, это же интрига!

Короче, в филармонии давали юбилей.

Зальчик небольшой, по сути камерный, а оркестр большой, он симфонический. Оркестрантам тесно – не то слово. Скрипка на скрипке и смычком погоняет. Но оркестр у нас способный: разместились! Еще тесней сплотившись и т. д.

Оркестр настроился, затих. Угомонился зал. И вот теперь – по обычаю, не нами заведенному, рампу должна осчастливить сама Людмила Ильинична Рейва, чтоб – вначале ж было слово, да? Своим вступительным открыть на сцене вечер.

В овладевшей тишине мы услышали – идет! Из сценических глубин, из задней дверки, что на сцене (на музыкальном языке – карман), она пошла, лауреат всесоюзного конкурса, прорезая собой весь оркестр.

Она двинулась на авансцену. Сцена маленькая, а оркестр у нас – с полсотни человек, крепко сбитый музыкальный коллектив. И сидят они так плотно и так скученно – музыковеду нужно продираться. И Рейва идет напролом, по ходу сметая пюпитры, и у пюпитров начинается падучая. Ей отвечают колкими смычками. Не вступая ни в какую перебранку, Рейва делает ветер: он с легкостью срывает партитуры, и они кружат над оркестрантами, как в ноябре осенние листы.

В сражении с оркестром лектор-музыковед Людмила Рейва одержала победу. Она вздохнула облегченно, что часть своей программы отработала, открыла рот…

Теперь ей нужно покорить и зал. А тут аншлаг. Но не простой аншлаг, а по-донецки: когда в зале треть – это уже хорошо, это даже отлично, это по-донецки просто здорово. Потому что, казалось, Донецк… А кто-то – надо же! – пришел послушать музыку.

И вот она взглянула на оставшихся, точней, на пришедших – из тех, кто из интеллигенции остался. И осталась довольна сама: в зале – вся интеллигенция Донецка. А первое отделение – это Брамс. Она встряхнулась, одернула платье и звучно и празднично выдала:

– Брамс!

Людмила Рейва выдала нам Брамса, сделав паузу, чтобы мы, как зрители, осознанно прониклись, что это не Чайковский никакой и не Глинка, даже не Сен-Санс, и, чтоб наши глазки засветились этим Брамсом, продублировала:

– Брамс! – и счастье в ней, как ребенок под сердцем. – Какой глубинный смысл в этих шести буквах! – сказала Рейва и пошла себе дальше по тексту, как будто ничего такого не сказала.

Что?! Я не ослышался?! «В шести»?! Рука моя… Она была не занята ничем, и я по пальцам: раз, два, три… Их было пять!

Их пять, и это объективно. Я подумал: Рейва вгонит в оторопь народ. Но человек критического склада, я в зале в одиноком меньшинстве. А публика наивна и доверчива. И она сидит себе, внимает. Букв шесть? Она и проглотила. Она же съест и двадцать шесть, не поперхнется.

Рейва где стояла, так продолжила, а я где сидел, вот там и задохнулся: как же так?! Я отпал, я отключился, а она…

Бывало, Рейва откровенно заливала. Она могла переиначить все подряд: фамилию и имя композитора, но обязательно докладывала о всех его женщинах, даже если этот композитор был Чайковский.