Чтение онлайн

— У меня задёргался глаз… тот самый, в который ты вломила кулаком, — Петров попытался потереть глаз, но в затылке тут же сократилась какая-то мышца, заставив его нервно дёрнуть головой; он начал растирать шею. Ельникова, насладившись эффектом от своего признания, продолжала уже смелее:

— После того майского семинара я напилась… расхрабрилась, раскрепостилась. Ты позвал — я не стала ломаться. Я видела, что тебе от меня был нужен только секс — во всяком случае, в первое время. И меня это устраивало. Зато сплю с любимым — многим ли так везёт… Думала: ладно, пусть, главное, что я рядом с ним. Когда ты заснул, я поверить не могла, что ты не стал меня гнать, разрешил остаться на ночь на твоей раскладушке. Это был какой-то праздник. Мне так хотелось заснуть, держа тебя за руку… Ты даже обнять меня после секса не попытался. Утром тебе перестало хватать места, и ты раскинулся во сне, водрузил на меня и руку, и ножищу одну. Я пошевелиться боялась, думала: вот счастье-то привалило!

Петров потрясённо вымолвил:

— Да ты актриса, Ленка. Это не Юну, а тебя в Голливуде с руками оторвут… Ни за что бы не узнал этого, если бы ты не сказала. Я думал, ты влюбилась со временем, мне казалось, у тебя поведение однажды изменилось…

— Потому что в какой-то момент я поняла, что мои чувства взаимны. И очень испугалась: что, если я его чем-то теперь оттолкну, разочарую…

— Я влюбился далеко не сразу. Прости за это. За то, что даже не взял на себя труд как-то за тобой поухаживать. Цветочка ни разу не подарил… Прости, что ответных чувств тебе пришлось тогда подождать. С тобой я впервые захотел человека, а не секса. Зато я был влюблён все эти годы. Таким и остаюсь. Мне нравилось быть женатым… и кольцо обручальное нравилось носить. Я носил его ещё долго после развода, Лен.

— Володь…

Петров нагнулся к бывшей жене, легонько прикасаясь к ее губам. Она встала на носочки, отвечая на поцелуй нежно и самозабвенно. Петров заключил ее в объятия и начал жадно целовать, но почти сразу оторвался и сделал замечание:

— По-моему, ты разучилась целоваться. Совсем память отшибло?

— Просто я никогда до сегодняшнего утра не целовалась с мужчиной, у которого усы и борода. Вот просто ни разу за всю жизнь. Не очень понимаю, как это делается, — смущенно призналась Эллеонора, заливаясь краской и молодея сразу минимум на десять лет. Её смущение возбудило Петрова; он настойчиво уложил ее прямо на траву, пообещав:

— Сейчас всё вспомнишь, а чего не умеешь — тому обучишься.

— Не на голой земле, ну пожалуйста, — заёрзала Ельникова.

— Спокойно. Просто поцелуемся. Я тебя научу. На бороду не обращаем внимания. Целуй, как есть. Просто повторяй за мной.

— Попробую.

Ельникова так увлеклась поцелуями, что позволила стянуть с себя брюки и овладеть собой прямо на траве. Её не интересовали ни приличия, ни удобства, ни то, что соседи могут услышать её стоны.

— Что это с нами, — утыкаясь в разбросанную одежду, пролепетала она, когда всё закончилось.

— Влюблены, как молоденькие, — насмешливо ответил Петров, покусывая травинку. — Ну или просто приятно вспомнить молодость. Как вариант.

— Нет уж, первый вариант мне больше нравится.

— Мне тоже, — Петров отбросил травинку, склонился над женой, дразня её. — Вот такие романтики-пенсионеры. Ещё поцелуемся? Теперь уже точно просто поцелуемся, обещаю.

— Да сколько угодно. Хотя твои обещания я слушаю вторые сутки.

— Я гарантирую, что на большее не способен сегодня. А может, и на этой неделе. Лет-то мне сколько… Что, уже и борода не противна?

— Я в восторге от бороды. Влюблена в неё больше, чем в тебя.

— Ах вот как…

Ельникова валялась полуголой на мятой одежде на траве, обнимала мужчину своей мечты и, прижимаясь губами к его губам, жмурилась от солнца. Её переполняло огромное счастье.

— Я не смогла сберечь ребёнка… этот драгоценный символ нашей любви. Помнишь, мы часто говорили о том, какая доча у нас сладкая, волшебная… Она уже начинала пытаться целовать нас в ответ, помнишь, так смешно складывала губки… Волшебство ушло вместе с ней.

— Поменьше бы я трепался об этом волшебстве — и была бы она все эти годы с нами, — Петров подсунул обе руки под Ельникову, прижался лицом к её плечу. — А ещё тебя винил. Оказалось, виноват во всём был я один, Лена.

— Не позволяй себе проваливаться в эти мысли, Володя. Не всё и не всех вокруг ты можешь контролировать. Не вини себя, нет здесь твоей вины, я знаю, о чём говорю. И раз наш ребёнок жив, то… понимаешь, такое чувство, что с ним воскресла и любовь, — призналась она, гладя его по голове. — И ещё… все эти годы мне снилось… что ты меня целуешь… я просыпалась, и… я не думала, что это когда-нибудь будет.

— Плакала?

— Если были такие сны… я испытывала там счастье, а потом просыпалась и понимала, что не имею права испытывать счастье даже во сне… то да, плакала даже по утрам. Вечерами я плакала почти каждый день. Так было до появления Юны. И я правда возненавидела её… за то, что с ней научилась чувствовать себя счастливой. Против воли. С ней я перестала плакать вечерами, а стала мечтать об утренней встрече на факультете. Я не хотела этого. Не чувствовала себя вправе ощущать такое счастье. Проклинала себя, что переехала обратно в Питер, что трудоустроилась в Пулковскую обсерваторию и на кафедру астрофизики в СПбГУ по совместительству. У меня и в мыслях не было, что дочь может быть в Петербурге… Я считала её давно погибшей, ведь мы знаем статистику: большинство похищенных детей погибает в течение первых суток, и…

— Но наша не погибла. Наша выжила, и волшебная жизнь вернётся, — Петров склонился над Ельниковой, сжав её с обеих сторон руками и ногами, и начал легонько, едва касаясь, целовать её лицо.

— Зачем этот детский сад? Давай в губы, по-взрослому, — попросила она.

— Тут у нас не детский сад, а дом престарелых, ты что-то попутала. Где твои губы? Я в маразме, не могу найти. Старческая деменция. Может быть, здесь? Или здесь?…

— Я так соскучилась по твоим играм… — прошептала Ельникова. — Губы в другой стороне, холодно, холодно! Теплее… М-м! Горячо! Володечка… подожди… послушай…

— Уже и до «Володечки» дошли? Значит, сейчас будет жарко, — предупредил Петров, прильнув к её губам. Они долго целовались; солнце вовсю пекло, оба с головы до ног вспотели, но не могли оторваться друг от друга.

— Целуй меня по-разному, я ещё хочу, — взмолилась Ельникова, словно школьница, и Петров рассмеялся:

— Покажи, как надо, раз такая умная… Детский сад был, в дом престарелых поиграли… Чего ещё ты хочешь?

Вечером Петров пригласил бывшую жену в ресторан возле старых кинотеатров в Вествуде. Эллеонора с трепетом попросила отвести её туда, куда он водил дочь, чтобы она могла сесть на то же самое место. Эта просьба тронула Петрова, и, глядя на жену, сидевшую на том же стуле, что и Юна однажды, он ломал голову, как можно склонить дочь сменить гнев на милость. На шее у Ельниковой был изящно завязан модный сиреневый шарфик, прикрывающий такого же цвета синяки.

— Переборщил, — небрежно извинился Петров, указывая на шарфик.

— Можешь ещё понаставить. Если бы не ты, то могла бы уже трупными пятнами покрыться, — широко улыбнулась Ельникова. Петров сердито одёрнул:

— Ты хоть думай, что говоришь и кому. Хуже Юны, честное слово.

— Ладно, ладно. Кстати, я читала в интернете про твои телескопы… которых ты планировал установить по сколько там… четыре, шесть, тридцать шесть… Черенковский телескопический массив… в каждом полушарии… — Ельникова ёрзала на Юнином месте и оглядывалась по сторонам, стараясь почувствовать себя ближе к дочери. Петров, забыв обо всём, моментально оживился и воодушевленно затараторил: