Чтение онлайн

Я обращаюсь к Вам за советом, как к единственной и высшей инстанции. Ваш совет, если Вы захотите мне его дать, будет для меня окончательным, и я поступлю так, как Вы скажете.

Сомнение же у меня такое: следует ли в книгу «Дневниковые записи» Эммануила Генриховича включить такую запись:

20.8.61

Был у меня сегодня виленский еврейский поэт Ошерович [1211] . Читал мне свои поэмы, одна — о Спартаке, другая — об исходе из Египта, третья — о Хиросиме. Написано с умением, местами талантливо и умно. Единственная беда: никому не нужно. Писать на живом, полном жизни языке, на котором говорят и производят материальные ценности люди — рабочие и крестьяне — писать на таком языке можно лучше или хуже; писать же на умирающем или уже умершем языке после той трагедии, которую народ и язык пережили, можно только гениально, иначе это никому не нужно. Но! Диалектика! Писать гениально можно только на полном жизни, живом, развивающемся языке. Когда литература становится личным делом 50-ти или 500 человек, она теряет основную свою функцию — перестает быть средством общения и средством совершенствования общества. Потеряв это качество, она перестает быть литературой. В большом огромном хозяйстве — Спартак тоже вещь. В крошечном мирке, где все дела, кроме стихописания, делаются на других языках — Спартак nonsense. И все-таки, хотя тебе смешно и грустно, но при этом ты немножко гордишься человеком. «Что тебе Спартак?» — думал я с таким же удивлением, как некогда Гамлет думал: «Что ему Гекуба? Что она — ему?»

То мне кажется, что из-за сиюминутных соображений не нужно включать эту запись, иногда же кажется, что застрочный смысл важнее. Или, может быть, опустить какие-то слова из записи, как, напр., «смешно», «немножко», «уже умершем».

Сделайте милость, простите меня за это обращение.

Дай Вам бог сил и здоровья.

Впервые. Подлинник — собрание составителя. Г.О.Казакевич — вдова писателя Э.Г.Казакевича. Книга, куда вошли его «Дневниковые записи», вышла лишь в 1990 г. (Э.Казакевич. Слушая время. Составление Г.О.Казакевич. М., 1990); приводимая здесь запись от 20 августа 1961 г. в нее не вошла. 26 мая 1966 г. ИЭ ответил вдове Казакевича: «Я понимаю Ваше колебание. Действительно, это сжатая дневниковая заметка Эммануила Генриховича может в настоящее время прозвучать болезненно для писателей, пишущих на идиш. А этого он, конечно, не мог пожелать».

Комарово, шестое августа 1966

Дорогой Илья!

Прости, что не сразу ответила на твое письмо [1212] . Уже месяц живу в Комарове. С каждым годом пути мои короче, и я даже не знаю, когда могу повидаться с тобой. Но в конце концов мы еще встретимся, убеждена в этом. Спасибо за то, что ты дал объявление в газету и даже поручил кому-то позаботиться [1213] . Я все же верю, что найду следы Таламини в Италии или Швейцарии, или Париже.

Мне казалось, что я уничтожила его письмо в один из страшных дней Сталинской эпохи… но неожиданно нашла его на днях в одном из старых ящиков в моей комнате, да еще вместе с другим трагическим извещением. Память о старых днях нахлынула, и стало невероятным, что его нет в живых. Вот я и написала тебе, а вдруг прошлое вернется, хоть и научена опытом. Прости, если затруднила тебя своим поручением!

Хотела бы, чтобы ты прочел мою избранную книжку стихотворений [1214] . В последние дни старые стихи возвращаются ко мне.

С большим интересом читала твою статью в «Известиях» о Четырнадцатом июле [1216] . Меня твои строки взволновали, и мне кажется, что они должны действовать так же и на людей. Спасибо тебе.

Перед смертью Шуры [1217] я диктовала ему мои воспоминания о Париже, и он заставил меня написать и о театрах и о многом другом. Я читала эти страницы ленинградским друзьям. Им очень нравится и советуют напечатать в книге воспоминаний. Конечно, «муза цензуры» стоит на страже, и я не забываю о ней.

Очень хочу тебя видеть! Береги себя, дорогой. Привет Любови Михайловне.

Обнимаю.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2056. Л.36–37.

Ленинград, 29 августа <19>66.

Дорогой Илья Григорьевич!

У меня большой праздник, когда получил Ваше письмо. Спасибо. Я очень рад, что Вам понравились мои последние литографии — это обязывает меня еще усерднее трудиться. Я работаю и все время помню, что Ваше предисловие к каталогу выставки сыграло решающую роль в деле издания моих альбомов литографий. Недаром мои товарищи говорили мне, «что путевку в жизнь тебе дал Илья Эренбург». Огромное спасибо Вам.

Дорогой Илья Григорьевич!

Я хочу предложить Вам — «Обществу СССР-Франция» сто или двести моих литографий разных сюжетов для выставки в некоторых городах Франции (пейзажи Л<енингра>да, листы к произв<едениям> Ш<олом>-Ал<ейхема> и на мотивы песен и народных сказок (цветные литографии)).

Если Вы найдете мое предложение реальным, то я листы привезу в Москву.

Крепко обнимаю Вас и желаю Вам много здоровья и всего-всего доброго.

Искренний привет Любови Михайловне.

Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.1651. Л.35–36.

<Таруса,> 1 октября 1966

Дорогой Илья Григорьевич! Посылаю Вам копию своего письма Елиисону [1218] по поводу того «монумента», с проектом которого приходил к Вам Арий Давыдович [1219] .

Дело в том, что: на предполагаемом месте погребения мамы в 1960 г. Ася (Цветаева) поставила крест, к<отор>ый там и находится, и содержится в порядке мамиными (посмертными) друзьями из С<оюза> П<исателей> Татарии. И никто не давал права Литфонду, не спросясь нас, членов семьи, снимать этот крест, нами установленный, и заменять его иным памятником. Ведь это же безобразие: семидесятилетняя сестра мамы на первую свою пенсию ставит крест на елабужском кладбище, а потом кому-то не нравится, кто-то «принимает решение» и самовольничает. Мы с Асей не дружим, но тут я всецело на ее стороне.

Второе: разработать проект памятника и осуществить его Литфонд поручает… Елабужскому горсовету. Ну при чем тут елабужский горсовет? Ведь это же — от самой простой плиты до чего-то более сложного, специалистыдолжны обдумать и сделать. Точно нет у нас скульпторов или камнерезов, и точно Цветаева такая уж у нас у всех сирота, что кроме елабужскихчиновников некому и позаботиться о ее надгробии!

Что же делает елабужский горсовет? Предлагает взять с заброшенной купеческой могилы подержанный купеческий монументс колонками, почистить, изменить надпись и — готово, почтили; Литфонд соблазненный дешевизной, соглашается, утверждает; когда, узнав случайно об этом предприятии, «встреваю» я, Арий Давыдович (кстати, хороший он человек вообще-то!) спешит к Вам, чтобы заручиться Вашей поддержкой и — заручается; ведь Вы-то ничего, никакой подоплёки не знали [1220] .

Честное слово, Илья Григорьевич, подобный «монумент» годится разве для какого-нибудь из (сомнительных!) героев Ваших «Тринадцати трубок», а с мамой так поступать нельзя — пусть все на свете кресты и памятники — пустая проформа, когда человека нет в живых; но и в проформе надо соблюдать приличие(хотя бы).

Одним словом, мы (семья) решили отказатьсяот литфондовско-елабужского варианта, о чем и ставлю Вас в известность — как друга и как члена цветаевской комиссии. Кстати, мы-то в Литфонде ничего для Елабуги и не просили; просили ссуду на реставрацию цветаевского домика в Тарусе; но об этом — ни слуху, ни духу, а домик растаскивают на дрова.