Чтение онлайн

Захожу к нему обычно после 12 ч. ночи, он как раз топит печку, пьем кофе, взаимоиздеваемся над нашими отъездами (— Ну, как Ваш? — А Ваш — как?), никогда не говорим всерьез, оба до задыхания ненавидим русскую интеллигенцию. Но он — дворянин умеющий при необходимости жить изнеженной жизнью, а я? кт о я?? даже не богема.

У него памятное лицо: глаза как дыры (гиэна и шакал), голодные и горячие, но не тем (мужским) — бесовским! жаром, отливающий лоб и оскал островитянина. При изумительном — как говорят — сложении (С<ережа> видел его в Покрывале Пьеретты — Арлекином, говорил — гениален (пантомима), при изумительной выразительности тела одет изо дня в день в ту же коричневую куцую куртку, не от безденежья, а от безнадежности. Мы с ним друг друга отлично понимаем: `a quoi bon? [51]

Впервые — М. Цветаева.Неизданное: Сводные тетради. М., 1997. С.81–82. Запись письма в сводной тетради — РГАЛИ. Ф.1190. Оп. З. Ед.хр.З.

Запись открывается словами: «Заложенное в тетрадку начало письма к Э<ренбур>гу», заканчивается словами: «Письмо не кончено».

<Берлин, не позднее 21 мая 1922>

Тогда, в 1918 г. Вы отметали моих Дон-Жуанов [52] («плащ», не прикрывающий и не открывающий), теперь, в 1922 г. — моих Царь-Девиц [53] и Егорушек (Русь во мне, то есть вторичное).

И тогда и теперь Вы хотели от меня одного: меня, т. е. костяка, вне плащей и вне кафтанов, лучше всего — ободранную.

Замысел, фигуры, выявление через, всё для Вас было более или менее бутафорией.

Вы хотели от меня главного, без чего я — не я.

Сегодня Вы говорили мне о ПОРОДЕ стихов, это внешнее, без этого Вы не могли, по-настоящему Вы, сами того не ведая [54] , говорили о моей душе и жизни, и Вы говорили мне, т. е. я это слышала: «Я люблю Вас только в большие часы, перед лицом смерти, перед лицом — да второго „перед лицом“ и нет».

Я Вас ни разу не сбила (себя — постоянно — и буду), Вы оказались зорче меня.

Тогда, в 1918 г., и теперь, в 1922 г., Вы были жестоки: — ни одной прихоти! (даже в этом!).

Стало быть — надо убить.

Вы правы.

Блуд (прихоть) в стихах ничуть не лучше блуда (прихоти, своеволия) в жизни. Другие — впрочем, дваразряда — одни, блюстители порядка: — «В стихах — что угодно, только ведите себя хорошо в жизни», вторые (эстеты): — «Всё, что угодно в жизни — только пишите хорошие стихи». И Вы один: — «Не блудите ни в стихах, ни в жизни. Этого вам не нужно».

Вы правы, потому что я к этому молча иду [55] .

В какой-то области я вам даже Вы не говорю, Вы у меня без местоимения. Вы что-то — нечто — сила — движение — я по дороге — удар — не в меня — но принят мной.

В другой — духовно-душевной, что ли? — Вы собеседник, тот не только от кого идет, но и к кому идет. Спор (согласие) двух голосов.

Но есть еще третье: там где Вы — Э<ренбур>г, который — и названия Ваших книг, и отрывочные рассказы из Вашей жизни (постепенное обрастание Вас одеждами) — рассказы кого-то о Вас.

И — внезапно: чт о — последнее, основное? Костяк — не рассасывающееся — или пустота, <пропуск одного слова>. То, обо что разбиваешься, — или то, в чем пропадаешь? Имянное (то, что создает имя: т о именно) или безымянное? Это я не о Вас, это я закона ищу.

Я думала — три, но есть еще Вы: с трубкой, т. е. только трубка. Когда я думаю о том, кто курит трубку и любит дождь (а м.б. приписываю?), мне кажется, что с таким хорошо путешествовать и не расставаться.

Но этот уже книг не пишет, и с ним именно и придется расстаться, п.ч. всё остальное: безымянную силу, голос, книги (написанные и ненаписанные) я унесу с собой — не жестом захвата — Но об этом я уже писала.

Впервые — М.Цветаева.Неизданное: Сводные тетради. М., 1997. С.86–87. «Запись письма к Э<ренбур>гу» — РГАЛИ. Ф.1190. Оп. З. Ед.хр.З.

<Москва,> 18 марта 1924

Гражданин И.Эренбург.

Я не понимаю, на каком основании обращаетесь Вы ко мне с просьбой «отказаться от постановки» пьесы т. Подгаецкого? [56] На основании нашей беседы в Берлине? Но ведь эта беседа в достаточной мере выяснила, что, если бы даже Вы и взялись за переделку Вашего романа «История гибели Европы» [57] , Вы сделали бы пьесу так, что она могла бы быть представлена в любом из городов Антанты, но в моем театре, который служит и будет служить делу Революции, нужны пьесы тенденциозные, такие пьесы, которые имеют в виду одну только цель: служить делу Революции.

Напоминаю: от проведения коммунистических тенденций Вы решительно отказались, указывая на Ваше в отношении социальной революции безверие и на Ваш природный пессимизм.

В течение всего этого сезона Вы не предлагали мне Вашей пьесы, да и в этом письме Вашем от 5 марта Вы не говорите о том, что для моего театра готовите переработку Вашей книги.

Пьеса Подгаецкого, которая была принята мною в ноябре 1923 г., так использовала материал Келлермана, Синклера, Ампа [58] , И.Эренбурга, что в ней основным стержнем является ее оригинальное агитационное устремление и ее оригинальная драматургическая схема.

Адрес т. Подгаецкого: Владимир (Губернский), Знаменский пер., №4, кв. Герасимовой.

Впервые — Новый зритель, 1924, №18. С.16–17; вошло в книгу: В.Э.Мейерхольд. Переписка. М., Искусство, 1976. С.231–232. Машинописная копия с пометами Мейерхольда — РГАЛИ. Ф.998. Оп.1. Ед.хр.857. Л.1.

С режиссером Всеволодом Эмильевичем Мейерхольдом (1874–1940, расстрелян) ИЭ познакомился в Москве зимой 1920–1921 гг., когда работал в руководимом им Театральном отделе Наркомпроса. Письма ИЭ Мейерхольду — см. П1 и П2. В посвященной Мейерхольду 19-й главе 2-й книги ЛГЖ историю, связанную с этим письмом, ИЭ описал так: «Летом 1923 года я жил в Берлине; туда приехал Мейерхольд. Мы встретились. Всеволод Эмильевич предложил мне переделать мой роман „Трест Д.Е.“ для его театра, говорил, что пьеса должна быть смесью циркового представления с агитационным апофеозом. Переделывать роман мне не хотелось; я начинал охладевать и к цирковым представлениям, и к конструктивизму, зачитывался Диккенсом и писал сентиментальный роман со сложной интригой — „Любовь Жанны Ней“. Я знал, однако, что Мейерхольду трудно перечить, и ответил, что подумаю… Приехав в Советский Союз, я прочитал, что Мейерхольд готовит пьесу „Трест Д.Е.“, написанную неким Подгаецким „по романам Эренбурга и Келлермана“. Я понял, что единственный довод, который может остановить Мейерхольда, — сказать, что я хочу сам инсценировать роман для театра или для кино. В марте 1924 года я написал ему… Ответ был страшен, в нем сказалось неистовство Мейерхольда…» (7, 120–121).

<Виши,> 27 августа 1930

Милый Эренбург,

Вчера только, после долгих усилий, узнал я Ваш адрес. Сегодня спешу установить с Вами контакт. Дело у меня к Вам.

Необходимо, дорогой друг, чтобы Вы, не откладывая этого дела в долгий ящик, вот сейчас же, как только получите это мое письмо, засели за письменный стол и написали «корреспонденцию» в Литературную газету о наших парижских гастролях, а главное, о том, что в результате блестящего успеха наш театр получил приглашение в Сев. Америку [59] . Все это спешно надо рассказать москвичам потому, что чиновники из Главискусства опять, как перед парижскими гастролями и как в 1928 году, когда во главе Комиссариата по делам искусства стоял Свидерский [60] , — стремятся не пустить труппу в Америку. Я думал, что справлюсь с этим делом один, но вижу, что без Вашей помощи мне не удастся отстоять право на показ «культурных наших достижений» еще и в Америке.