Я слышу все… Почта Ильи Эренбурга 1916 — 1967
Шрифт:
В Москве у писателей началась дискуссия о статьях «Правды» [118] . Первые собрания прошли плохо, уровень обсуждения не высокий, думаю, на следующих собраниях выправим.
Мальро Вам, вероятно, расскажет о его пребывании в СССР. Я его видел на другой день приезда, вторично видеть не удалось, т. к. я заболел и только сегодня приступил к работе.
Впервые — Минувшее, №24. С.233–234. Копия — РГАСПИ. Ф.88. Оп.1. Ед.хр.509. Л.1, второй лист в деле отсутствует.
118
См. примеч. 112.
1939
<Москва, в Париж> май, 1939
Привет, дорогой Эренбург.
Утром в выходной день принесли пакет: Ваше письмо от 15 мая и Вашу поэму «Испанские стихи» [119] .
Пусть вечно живет родная наша Испания — часть нашей жизни, нашей судьбы! Как хотел бы сейчас, немедля показать Вам свою «Испанию» [120] — и бешеный бег по раскаленному шоссе Валенсия-Мадрид, и печального Сервантеса, и окопы Карабанчеля, и все, все — что до гроба осталось в памяти, в сердце… Да здравствует народная Испания! Кончаю фильм неистребимой верой в то, что народ испанский не сдастся поработителям никогда.
119
Первый цикл стихов, написанных ИЭ в пору поражения Испанской республики после 15-летнего перерыва, Вишневский назвал поэмой.
120
Документальный кинофильм по сценарию Вишневского на основе съемок Р.Кармена и Б.Макасеева (1939).
За письмо спасибо…
Уединился и залпом прочел Вашу поэму об Испании. Первые (1, 2, 3, 4-я) части ее читаешь как-то настороженно, вслушиваешься в слова, интонации, манеру, критически улавливаешь то, что «было», «встречалось», «уже знакомо». Отсчитываешь привычные эпитеты, образы. Стихотворение пятое [121] сразу берет за руку, живое ощущение пробегает по коже, по нервам. Здесь начинает звучать исповедная тема, а не просто «стихи». Это ощущение временами затихает, — вчитываешься в новые части поэмы, понимаешь форму, рисунок, видишь замысел, иногда форма несколько приглушает Ваши признания, но все еще слышишь вырвавшиеся в пятом стихотворении слова; ими живет вещь, и ты ждешь, идешь дальше. И вот опять в восьмом стихотворении звенит, кричит человеческая боль, недоумения. (Где-то здесь мы встретились с Вами, на теме Мадрида. Я ее решил как огромный убийственно-траурный кусок, — город в пламени, черном дыме, морги, трупы, и медленно приходит утро, и все-таки жизнь побеждает, и люди воспряли, кирки бьют каменистую почву и Мадрид опоясывается окопами.)
121
«Есть пред боем час — все выжидает…»
И здесь я буду спорить с Вами о том, что «зря придумана заря, что не придут сюда моря, ни корабли, ни поезда» [122] . Придут! Мы еще только при первых страницах борьбы, которая перевернет и изменит мир, а с ней и Испанию.
Все крепче голос поэмы, жесток, напряжен, все более патетичен и вместе с тем — и это понятно, просто, как-то верно — задумчив, вопрошающе-печален. «Я много жил и ничего не понял…» [123] Бывают такие мгновения, минуты… Перечитывали ли Вы последние дневники Льва Толстого, его последние признания, строки, этот страшный том 1910 года?
122
Последние строки стихотворения «Нет, не забыть тебя, Мадрид».
123
Из стихотворения «Гончар в Хаэне».
Местами вторгаются в Вашу поэму какие-то мешающие образы… На секунду стало холоднее, скучнее, когда начали Вы о статуях и пр. Но оборвали неожиданно превосходно: мать, кормящая младенца среди развалин, — и «что ей ваятели?!» [124] Все больше живой, великой и простой жизни. Все дальше от былых эстетских выдумок («мы обольщались вздором» [125] , — пишете Вы).
«Разведка боем» (двенадцатое стихотворение) хорошо… В тринадцатом [126] звучит яростная испанская клятва, проклятия врагу, доходящие до предела! И тут опять вскипает кровь. И у Вас прорывается опять тема утренней зари… Да, Эренбург, к чему-то мы пробьемся, не «зря придумана заря»! Хорошо, спорьте с самим собой.
124
Имеется в виду стихотворение «Бомбы осколок. Расщеплены двери…»
125
Из стихотворения «Гончар в Хаэне».
126
Стихотворение «На ночь глядя выслали дозоры».
Мне нравится вплетение русской темы (Чапаев [127] ' и др.). Поэма движется все свободнее; смешение тем, настроений, мыслей — естественно…
Не обращаешь внимания на странное, парадоксальное несоответствие: вся поэма — крик, слова, шепот и иногда даже жест, которым дополняете Вы свои признания, мысли. Все звучит, непрестанно пульсирует… А восемнадцатое стихотворение [128] говорит о том, что мир бьется молча… Впрочем, вероятно, это просто желание паузы, желание дать перед финалом некоторое замедление, еще углубить напряжение, заставить почувствовать силу и ярость молчаливого удара (один из наиболее страшных видов атаки).
127
В стихотворении «В кастильском нищенском ущелье…» упоминается просмотр испанскими бойцами кинофильма «Чапаев».
128
«Ночью бомбят и бомбят…»
Это так… последние стихотворения как будто торопятся, они кричат, хотят неистово жить, и эти чувства, этот напор сильнее печали, горьких раздумий поэмы.
Очень сильны двадцать второе [129] и двадцать третье [130] финальные стихотворения. Исход народа и взгляд в будущее…
Да, это вечная и неистребимая, одинаковая и у простых людей, и у поэтов тема: все-таки, несмотря ни на что, вперед!.. В этом смысл философии всей…
129
«В сырую ночь ветра точили скалы…»
130
«Бои забудутся…»
Я пишу торопливо, еще заглядывая — второй раз — в Вашу рукопись. Даю ее целиком в набор для №7 «Знамени» [131] . Шлю привет. Скажите испанцам — тем, кто продолжает борьбу, — что мы с ними. Скажите им, что мы еще не раз будем плечом к плечу там, где поставит нас судьба…
О всяких литературных дискуссиях и прочем — не хочется мне писать в этом письме. Пусть оно будет целиком отдано только Испании, только этому участку мирового фронта, который временно потерян и который будет возвращен народом.
131
«Испанские стихи» напечатаны в сдвоенном №7–8 «Знамени» за 1939 г. Впоследствии ИЭ не сохранял первоначальный порядок их расположения, а некоторые даже не включил в книгу «Верность» (1941), где напечатаны стихи того времени.
Жму руку.
Впервые — В.Вишневский. Собр. соч. Т.6. М., 1961. С.512–514. Копия — РГАЛИ. Ф.1038. Оп.1. Ед.хр.2488. Л.1–2. Ответ ИЭ см.: П2, №231. С драматургом, редактором журнала «Знамя» Всеволодом Витальевичем Вишневским (1900–1951) ИЭ познакомился в 1930-е гг.; выразительный портрет Вишневского ИЭ набросал в 26-й главе 4-й книги ЛГЖ.
1941
<США, сентябрь 1941>
Пишу Вам только несколько слов, — но Вы, писатель и чуткий человек, услышите в них голос моих чувств: что я с вами, всем сердцем, всеми мыслями, всем моим существом — с вами, т. е. с русскими писателями и героическим советским народом, борющимся за дело всего человечества, против фашистских мерзавцев. Я счастлив, что польский и русский народы вступили на общую дорогу против проклятого врага. Передайте мой сердечный привет вашим поэтам, с которыми, надеюсь, мы встретимся в победоносной Москве, а потом в свободной от германских шакалов Варшаве. Жму Вашу руку! Ваш Юлиан Тувим.
Впервые — КП, 16 сентября 1941. Местонахождение подлинника неизвестно. Юлиан Тувим (1894–1953) — польский поэт; ИЭ познакомился и подружился с ним в Берлине в 1922 г.; Тувиму посвящена 3-я глава 3-й книги ЛГЖ.
Действующая армия; 21 октября 1941
Москва, писателю Илье Эренбургу
Наш родной товарищ!
Письмо пишу. Статьи Ваши читаем и ценим, как бомбы, они помогают нам громить врагов. Многое хотелось написать Вам — да времени не хватает. Немца бить надо. Скоро-скоро он почувствует всю силу нашего советского удара. Если останусь в живых, при встрече с Вами расскажу о том, как мы лупим немцев — ой и достается им… Привет мужественным москвичам. Родная Москва, мы с тобой, мы не ослабим своих ударов по врагу, не посрамим славы русского оружия.