Чтение онлайн

Этот подкованный по всем вопросам оппонент (Б. В. Бирюков) назвал едва ли не трехзначную цифру уже успешно защищенных диссертаций, в которых на труды Гастева ссылаются как на классические. Назвал имя молодого ученого, который уже успешно защитил диссертацию, суть которой состояла в развитии одной из оригинальных идей, высказанных Гастевым в одной из статей (имя диссертанта не помню, но статью и саму идею знаю. Моя студентка Светлана Сычева, давно уже доктор все тех же наук, на защите своего диплома сама придумала и отстаивала ту же идею, а я ей порекомендовал читать Гастева. Но «отл» ей поставил не только с удовольствием, но и с некоей завистью).

Из отдельных качеств диссертанта, кроме очевидного исследовательского таланта, выступавшие подчеркивали исключительную научную добросовестность Юрия Алексеевича. Дотошность, аккуратность, высоконаучную педантичность, тщательность, вплоть до щепетильности. Все выверено, все доказано, досказано, сформулировано. Ни одна ссылка не пропущена, все имена восстановлены. Так и получилась работа из пяти глав вместо обязательных двух.

Выступил математик. Сказал, что для степени кандидата представляемых им наук хватило бы двух глав, историко-философское введение можно было бы пропустить. Никаких, ни даже малых возражений не поступило.

В качестве пожелания или предложения выступавшие говорили только о том, что, переставив главы или пропустив одну из них, можно смело выставлять этот же текст на защиту докторской.

Что и рекомендовали сделать.

Но все-таки был момент, когда всем присутствующим напомнили, в какой стране живем и что мы из себя представляем. Председатель все тем же несвежим голосом спросил:

— Вот я тут полистал документы… Вы ведь не член партии?

— Нет, — просто ответил подзащитный.

— А в комсомоле…

— И в комсомоле.

— А как вы вообще к нашей партии относитесь?

Ну как теперешнему поколению объяснить?

Они уже не помнят, кто с кем воевал в последней мировой войне.

А мы все сразу каски на голову и по окопам. Ужас!

Я был уверен, что Гастев ответит. Уровень интеллекта, знаете ли. Как-нибудь-то ответит, не щенок, небось, — Гастев!

Но мысленно молился, чтобы он не побежал керосином обливаться и поджигаться на Красной площади.

— Лллллояльно, — медленно, глядя в пол, процедил Гастев.

Удивительно, но этого хватило.

Не думаю, что председатель совета выполнял задание: ни в коем случае не пущать. Препятствовать — да! Такое было время в такой стране. Раз ты председатель, значит, партия доверяет тебе высокую миссию недопущения ликования в стане политических противников. Просто он был на посту, проявил бдительность, как ему и полагалось, за что ему и платили. Не уверен даже, что председатель был тем единственным, кто проголосовал против.

Но кто-то должен был, обязан был бросить черный шар. А вдруг там наверху обеспокоятся и спросят? Все ведь под подозрением.

Вот тогда-то каждый может сказать, что это именно он проявил бдительность и именно его черный шар.

Короче, защита прошла гладко и вполне благополучно. Нас пригласили на банкет, домой к Гастеву. Тогда-то я впервые увидел и маму Гастева, и жену Галину Анатольевну, и двух дочек-близняшек.

Было накрыто два стола: для чистых и нечистых. За одним сидели коллеги-логики, в том числе и мы, за другим — друзья-диссиденты. Между прочим, Есенин-Вольпин был именно за вторым столом. Мы, конечно, ходили брататься, и несколько раз я стоял, разговаривал в одном широком кругу с политическими, своих высматривал. Никого не узнал. Другие времена, другие лагеря, другие эшелоны.

И сознаюсь, не слишком я стремился найти знакомого, вступить в число диссидентов. Не было у меня отваги и желания становиться героем и снова втискиваться в ряды открытых антисоветчиков.

Я вовсе не оправдываюсь. Еще чего не хватало.

Я добровольно и навсегда исключил себя и всю семью из разряда подозреваемых — мы уехали. Просто для объективности, для полноты картины. И тем не менее об этой защите я хочу еще кое-что дописать. Не совсем о Гастеве, не о его семье. О временах, о нравах.

Может, кому западет в память эта странность.

Чейн-Стокс

Еще в учебный период знакомства, а иногда и после, Ю. А. Гастев фрагментарно рассказывал нам истории о себе, о семье.

В разном составе я не менее пяти раз слышал историю о том, как Гастев узнал о смерти Сталина. Место поселения, где-то в Прибалтике, где Ю. А. и получил высшее образование. То ли общежитие, то ли совместное проживание… Конец февраля 1953 года. В газетах и по радио[36] новости о болезни Сталина. Горбачев, Ельцин — смертны. С оглядкой, шепотком, по секрету: смертен и Путин. Но Сталин? Не-воз-мож-но. Мир не устоит.

Молодой еще Гастев квасит с дружком, не слишком прислушиваются. Но тут их третий сожитель, бывший работник медицины, а ныне вечно под спасительным градусом, обычно ненавязчивый и малоконтактный, прерывает их беседу:

— Ребята, а ну давайте скинемся, и срочно сбегайте за водкой.

— В чем дело? Чего это ты вдруг?

— Какое вдруг… Чейн-стоксово дыхание открылось. У Кощея открылось чейн-стоксово дыхание… Это конец. Назад не отыграешь. Уж я-то в медицине понимаю: Чейн-Стокс — это такой парень, он ошибок не дает. Конец эпохи. Подыхает Кощей! Бегите за водкой, ребята.

«Это был самый что ни на есть переломный момент в моей жизни. Вот уж правда второе рождение, я об этом даже не мечтал, — говорил Гастев. — Это потом я выяснил, что замечательный парень Чейн-Стокс на самом деле два разных ученых. И действительно, когда у больного открывается так называемое чейн-стоксово дыхание — это полный конец» (Чтобы этого не случилось, сейчас тяжело, почти уже безнадежно больных пациентов подключают к аппарату искусственного дыхания.)

Но тогда…

— Господи! Ну как это назвать? Жить разрешили.

И поэтому Гастев и в предисловии к своей книжке «Гомоморфизмы и модели»[37], и в заключительной благодарственной речи на защите, кроме других ученых-коллег, друзей и членов семьи, кроме всех, кто помогал и способствовал, даже предваряя их, благодарил именно этих двух ученых, которых он уважительно перечислил по их именам, за предоставленную ему возможность жить, творить и защищаться.

Еще он поблагодарил некоторые мартовские события…

И этим актом очень гордился! Вот. Ну как это понять, оценить?