Чтение онлайн

Это была одна из его подаренных мне аксиом прохиндеизма…

Я повторял это утверждение своим ученикам и, кажется, созрел сказать это всем. На спор, любую, претендующую на научность статью на русском языке я сумею вдвое увеличить по объему.

Вот еще одна мудрость от Б. В. Бирюкова!

— Человек, не задумываясь, может купить понравившуюся ему вещь, если ее цена не превышает дневной заработок.

К этой максиме Борис Владимирович присовокупил:

— У меня (у него) высокий дневной заработок[42], я многое могу себе позволить.

Сотни раз проверял это утверждение, ставлю печать и личную подпись, полностью удостоверяю. Все что угодно, меньше дневного заработка — и берешь, не думая.

Чем больше, тем труднее, мучительнее покупка.

Заработок растет. Или падает. Покупательные возможности возрастают…

Академик Вячеслав Всеволодович ИВАНОВ. Сын выдающегося русского писателя. Известнейший в стране семиотик. Книги его тяжело, лично для меня — невозможно читать. Статья может начинаться так:

«В работе [1] поставлена (такая-то) проблема. Попытки разрешить эту проблему находим в [2][3][4][7][12]. Однако терминология, введенная в [831 и дополненная в [6], допускает…»

Сама статья десять страниц, но к ней сто пятьдесят шесть ссылок на другие работы, часто на других языках. Попробуй овладей.

Но в жизни в прямом устном общении он показался мне исключительно, как-то по-старомодному милым и предупредительным.

Еще БЕСТУЖЕВ-ЛАДА. Тогда малоизвестное мне имя, и то более из-за дефиса, но вот ныне попадается все чаще. Б. В. пытался пристроить меня и к нему, видимо полагая, что, пробегая через мосточек, ухвачу я от каждого хоть кленовый листочек, и в сумме наберется сто пятьдесят страниц диссертации.

Не понадобилось.

Когда стало ясно, что за Москву мне не зацепиться, Б. В. написал мне превосходную научную рекомендацию еще одну от имени академика Берга и дал мне письма ко многим своим знакомым. (Текст рекомендации не сохранился, тридцать два года прошло, но запомнилась единственная в своем роде строка, характеризующая меня с политической стороны.

Характеризующая, как мне кажется, не только меня, но и его: «Политически выдержан». Не грамотен, не благонадежен, а выдержан. В собственном контрреволюционном соку)

Сначала я пошел по молодым, набирающим кадры московским НИИ. Разговаривал с директорами. Козырял рекомендациями. На них не очень-то обращали внимание. Не из ЦК? Не из ЧК? Ну и слава Богу!

В одних НИИ не было даже такого отдела, методологического, и не собирались заводить, в других говорили, что штат набит, и если специалистов они могут еще в разные отделы взять, то уж в последнюю очередь этих нахлебников.

— Знаете поговорку про вас, методологов: кто умеет — делает, а кто не умеет — учит.

Как же не знать, сам ее и придумал.

Только в одном НИИ, что-то связанное с химией, мои документы, в том числе и рекомендации, долго и внимательно рассматривали. Потом главный мужик, он был не по кадрам, а как бы замдиректора, пригласил еще одного. Тот тоже смотрел, они в мои бумаги друг другу пальцами показывали, переглядывались.

Я уже подумал: клюнуло, клюет.

Потом главный поманил меня пальцем:

— Давайте выйдем на улицу, покурим. Вы курите?

Мы вышли. Он затянулся.

— Видите ли, Валерий Борисович! Врать я не умею и не люблю, попробую сказать как есть. Институт у нас новый, еще только создается, практически мы и не работаем пока, только организуемся. И есть у нас идея создать мощный отдел методологический. Получше среднего. Посмотрели мы ваши документы. Такой нам очень даже подходит. Такого и присматриваем.

Но, скажу откровенно, взять вас не сможем.

— Беспартийный?

Он невесело прихмыкнул:

— К нам никаких претензий по партийной линии. Я и сам не состою в партии. При наборе для нас партийность — не плюс.

— Прописки нет?

— Опять не угадали, Валерий Борисович. У нас штат намечается на пока от пятиста до тысячи человек. И сразу, без просьб дали сорок прописок. Мало, но у нас только одна заполнена, своих берем, москвичей. Только среди них уже конкуренция. Не знаю, как потом, но пока убить одну прописку на классного логика, вроде вас, я про рекомендации говорю, — не вопрос.

— Еврей?

— Попал. С третьего раза в точку. Сам я не еврей, но у меня чуть не все друзья евреи, на своем опыте убедился, где-где, а в науке у нас, в химии, лучше всего с евреями работать. Но буквально вчера, вру — позавчера, приходил куратор из горкома со своими шестерками, проверял списки именно по этому пункту. Настрого запретил принимать.

Мои личные извинения.

И пожелание устроиться на работу в хорошем месте, получше, чем у нас.

В иной стране, видимо.

Я ездил в Тулу — ничего. В двух местах мои документы изучали под микроскопом, тем самым, которым пользовался Левша, когда блоху подковывал. Причем это были люди, к которым я и был послан. Один (неприятный тип, подозрительный какой-то, нервный) спросил со значением:

— Вы, вроде бы, нам подходите, но скажите, какой у вас партийный стаж.

— Я не член вовсе.

— А, тогда нет, нет, беспартийного мы принять на работу не можем. Философия — партийная…

— Да партийная, партийная, но из этого не следует, что каждый философ — член!

— Нет, нет, тогда, нет, не можем.

Поехал на несколько дней в Минск, у меня с собой было восемь первостатейных рекомендаций в семь замечательных адресов, к семи превосходным людям. В одном месте директор лучшего из белорусских НИИ расспросил меня о степени моего знакомства с его научным руководителем. Спросил:

— Можете ли от него привезти рекомендацию?

— Да запросто, ничего не стоит.

После чего сказал мне, что точно — берет. Гарантия. Слово коммуниста. Но не сейчас, ровно через год. А семью как этот год кормить? Опять за хомуты?

Когда совсем припекло, Бирюков надиктовал около пятидесяти писем. Сам он лежал на диване и диктовал, а я печатал. Письма были схожие по тексту и короткие — один абзац: «Привет, привет, вот направляю, возьми не пожалеешь, привет жене». Самый далекий адрес, как помнится, был в Баку. Не помогло.