Чтение онлайн

Тут надо раскрыть небольшой секрет.

Я и сам мог бы догадаться, если бы, после того как Дмитрий Иванович сказал мне на кафедре, что обо мне, как о лекторе, по университету ходят анекдоты, задумался. Или тогда, когда Слава Бочаров не пошел проверять мой плановый семинар, сказав, что обо мне и так ходят легенды.

Я же говорю — совершенно невнимательный.

Ну веду я семинары, ну хорошо веду, лучше всех, но анекдоты-то откуда? Легенды? Как осуществляется замыкание, обратная связь?

Оказалось, что многие эти студентики молоденькие были детьми профессоров и доцентов того же университета. Они приходили после занятий домой и своим заинтересованным родителям в красках рассказывали о делах студенческих и более всего обо мне, потому что я был самый яркий, самый замечательный.

Пойду в зеркало на себя погляжу.

Но эта моя рекордная невнимательность привела к нескольким казусам. Не очень приятным.

Ребята у меня спрашивают:

— А пойдемте с нами в театр? А пойдемте с нами в цирк? А экзамены вы будете у нас принимать? Или Борис Владимирович?

А я им отвечаю:

— Ау! Кто я? Где я? Я даже и занятия у вас не имею права вести. Ведь я уже не студент и еще не аспирант, приказа о зачислении нет, неизвестно, когда будет и будет ли он положительным.

Тут одна девочка с первой парты говорит:

— А я могу у мамы узнать.

Перед тем, как признаться в том, какой я дурак, надо признаться еще кое в чем, гораздо более приятном. У Пастернака:

Я ранен женской долей,

И след поэта — только след

Ее путей, не боле.

В том смысле, это я тоже ранен женской долею, в том смысле, что болен рыжими. Понятное дело, я люблю и блондинок, и брюнеток, и шатенок, лысых не пробовал, но рыжие — моя пожизненная страсть.

«Я люблю вас, девчонки рыжие, потому что вы все — бесстыжие». Наверное, стыдно приводить такие хулиганские строчки во след Пастернаку, но я сейчас процитирую еще что похуже. Среди моих товарищей-студентов была популярна песенка:

Рыжая, рыжая, ты на свете всех милей,

Рыжая, рыжая, не своди с ума парней…

И так далее, я всю помню.

Немудрено, что и Люся моя ярко-рыжая. Сейчас только подкрашивается по понятной причине.

Может быть, в обратном порядке: с нее все и началось.

Так вот, девочка эта была чудо как хороша. Может, она и не была рыжей, но по чувству, по воспоминанию у нее была копна золото-рыжих волос. Ну нет так нет.

Она была самой популярной девчонкой курса, пареньки за ней толпой ходили. Умненькая, языкатая. Огромные серые (?) глаза и масса конопушек на смеющемся лице. Вот!

Конечно, я люблю гладкость кожи смуглых, загорелых девушек, или яблочную прозрачность кожи натуральных блондинок, но не меняю свой удел, столбенею, когда вижу молодое смеющееся девичье лицо в конопушках (помните, у Кибрика).

Наступила пора признаваться и каяться в скудоумии.

Хотя каяться уже поздно.

— А я могу у мамы узнать.

Ну как еще можно по-другому понять? Спросите у меня — дурака. И я отвечу — не знаю. Но на волнах всеобщей любви я сморозил:

— Нет, нет, ты лучше у соседки, МарьВанны спроси.

Девочка пошла красными пятнами и, видимо, в этот момент перестала меня любить.

Она сказала извиняющимся шепотом:

— Моя мама — член Ученого совета вашего факультета, ее фамилия…

О Господи! Чтоб я себе голову откусил. Язык, лучше язык!

Прекрасная тетка, отлично знаю, но кто бы мог подумать, совершенно не похожи.

И фамилии разные.

Было еще несколько мелких, можно сказать, смешных проколов, но был и еще худший.

Как-то после семинара подошла ко мне девчушка. Еще раз скажу — студенты мои в массе выглядели как школьники, как дети. Всем по семнадцать лет. А как выглядят в семнадцать лет?

Впрочем, сейчас акселерация, и некоторые телки смотрятся как зрелые коровы. Насильники попадаются в ловушку.

Так вот, эта подошедшая ко мне девушка смотрелась девочкой даже в сравнении с другими юнцами. Школьница еще не выпускного класса. Даже роста крохотного, чуть повыше, чем мне по плечо.

— А вы Икса Игрековича на вашем факультете знаете?

— Хорошо знаю, я ему несколько раз экзамены сдавал.

А сам думаю: ну хватит, теперь-то хоть будь осторожен — осел-человек. Если спрашивает девочка, наверное дочка. Как дочка? Какая дочка? Икса дочка? Да ему всего лет тридцать. Он мне как ровесник.

— А что вы можете о нем сказать как о человеке?

А вдруг он только выглядит молодо. Как бы ни выглядел, не старше тридцати четырех. Если у него дочка, то ей не больше восьми — десяти лет. Нет, это не дочка. Может, тогда племянница? А если племянница, даже хорошо, у нее будет козырь против любимого дяди, чтобы не боговал слишком.

— Профессионал. Очень серьезный мужик, далеко пойдет…

— Нет, нет, а как он как человек?

— Я ему только экзамены сдавал. Не слишком хорошо знаю. Зануда! Пытается найти у студента не то, что тот знает, а то, чего не знает, пытает, доискивается, а это путь не верный.

Девочка огорчилась, поскучнела.

— А он о вас хорошо говорит, гораздо лучше, чем вы о нем.

(Говорит хорошо, а сам «хор» поставил. Зануда и есть, подумал я, но уже все понял, и меня окатило холодным потом.)

— А вы откуда знаете, как он обо мне говорит?

— Так это же мой папа.

Всю жизнь интересуюсь, любуюсь работой мозга, даже свой не могу понять. Уже же все сказали, дураку ясно, а он, мозг, еще ищет спасения, за что-то цепляется.

— Не может быть. Ему же всего тридцать лет.

— Тридцать два. Я горжусь тем, что я дочь молодых родителей. Им было по шестнадцать, когда они поженились, по семнадцать, когда я родилась.

— Ага! 32 минус 17, сколько же вам лет? Пятнадцать, что ли? В пятнадцать в университет не берут.

— Берут с аттестатом после школы, а я в школу пошла сразу в третий класс, в пятнадцать закончила.

Теперь говорят: челюсть отвисла, упала. Челюсть осталась на месте. Я упал.

Последняя деталь. Экзамены я принял, никого не загубил, истратил двухгодовой запас пятерок — ловите меня, вычитайте из зарплаты, и мы разошлись жить своими жизнями.