Чтение онлайн

Хотя именно из Баку пришел единственный положительный ответ, через несколько дней после того, как я дал согласие ехать в Томск.

Когда Люся защищалась, я попросил у Бориса Владимировича внешний отзыв:

— Валерий Борисович! Да что за проблема, вы только его сами напишите, пришлите мне, а я его, конечно же, подпишу.

Да, кстати, а может, вы соорудите мне приглашение у вас в университете лекции почитать?

Услуга за услуг)'.

Однако все это было позже, в конце. И после конца. А тесный рабочий контакт с Б. В. начался с самого начала.

Учебная нагрузка у Бориса Владимировича на кафедре была — психологический факультет — одна лекция в неделю и четыре семинара в четырех группах. И он тут же попросил у меня об одолжении: вести за себя все семинары.

Конечно, совершенно бескорыстно, в смысле — бесплатно.

Это я сейчас так пишу, вроде деньги главное, а тогда деньги и были главным, но преподавать мне очень хотелось, я уже чувствовал свою силу.

Психологический факультет

Там, где раньше был наш общий, философский, на Моховой.

Я готовился. На подготовку к семинарам у меня уходило куда больше времени, да и энергии, чем на писание диссертации. Я хотел блеснуть. Желал, жаждал. Меня не очень смущал мой внешний вид. Ну да, неказист, более того — косоглаз. Но это все до тех пор, пока я рот не открыл, не начал говорить. А там они все сразу подпадут под чары (а что — чары, «чары, чары — янычары») моего эго, моего обаяния. Хорошо я сказал?

К занятиям я приступил, как и полагается, в самом начале сентября, за два месяца до приказа о моем зачислении в аспирантуру. Если придираться, то против правил, противозаконно — я по документам нигде не работал, и даже временная прописка моя московская кончилась. Если же не придираться, то надо было каждый день кушать, а мне уже ничего не платили. Люся! Вот.

Мой персональный стог соломы.

Первое, что меня удивило у психологов, — это масса тесно обнимающихся и открыто целующихся детей. Это и были мои студенты — первокурсники. Какой разврат, они же дети. Знакомы всего пару дней и уже так крепко.

Быстро разъяснилось. Они не все, правда, но заметное большинство были выпускниками спецматематической школы Москвы. С математикой у них было хорошо, очень хорошо, но не достаточно, чтобы соревноваться с ребятами из школы Колмогорова, знаменитой на весь мир.

Куда же им идти всем, чтобы МГУ и чтобы была математика среди приемных экзаменов и не ММФ? Есть еще ВМК — вычислительной математики и кибернетики, ФФ — физический, но лучше всего на психологию.

И они, чуть не всей школой двинули, и едва ли не все поступили.

И обнимались-целовались они не только познакомившись, а просто продолжают.

К занятиям я готовился.

Я уже сказал об этом, но не грех и подчеркнуть. Я проводил тренировочный семинар сам с собой, измерял по секундомеру. Придумывал задачи, много задач, хотел, чтобы поразнообразней, придумывал внятные примеры, смешные примеры, шутки, остроты, определял, как бы вставить, привязать анекдот, стих любимого поэта как иллюстрацию.

Где — то я читал, что хороший экспромт должен быть тщательно подготовлен.

Вот-вот.

Студенты меня сразу полюбили. Я с ними и дополнительные устраивал, и просто во время семинара стихи читал, и о живописи рассказывал. Они меня попросили, чтобы я у них не только семинары вел, но и лекции читал, не знаю уж, как об этом узнал Бирюков, но не от меня, мне невыгодно.

А ему оказалось выгодно, на условиях той же бесплатной оплаты, он мне и лекции отдал.

Это было самое счастливое время моей педагогической работы в жизни. Каждый мой семинар во всех четырех группах заканчивался аплодисментами!

А когда я впервые пришел к ним на поток лекцию читать, они мне минуты три подряд стоя хлопали! Как Пугачевой.

Вспомните, часто ли вы сами доцентам и профессорам в вузах аплодировали?

Часто ли от других слышали, что кому-то хлопали? То-то.

Но и ребята сами были великолепные, как на подбор умненькие, начитанные, живые, веселые. Образцовые студенты. Как-то дал контрольную.

— Ребята, — говорю, — только не списывайте. На экзамене сколько угодно, там вы у меня должны выиграть, а я не против вам всем проиграть. Но тут мне нужно узнать, ляля-фафа, трали-вали, но хоть что-то вы усвоили или надо методу менять?

Конечно, списывали.

Один из самых моих любимчиков, смотрит на меня преданными глазами, я к нему иду, а он тетрадку в стол с колен запихивает:

— Не шалю, никого не трогаю, починяю примус.

Им по семнадцать лет, роман «Мастер и Маргарита» только недавно вышел, его нигде почитать не найдешь, ну как такого наказывать?

Или захожу в аудиторию, ребята перевозбуждены, орут друг на друга, ругаются.

Красные чуть ли не все, разгоряченные. Я еще к своему столу не подошел, они из-за своих парт повскакали, окружили меня:

— Валерий Борисович, мы со вчерашнего вечера спорим. Одни говорят, что Гумилев написал «Заблудившийся трамвай», а другие, что не может быть.

Гумилев к этому времени не был еще поэтически даже реабилитирован.

Далеко не все любители поэзии знали это имя. А тут дети!

Я встал в позу и прочитал стих наизусть.

Шел я по улице незнакомой

И вдруг услышал вороний грай,

И звоны лютни, и дальние громы,

Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,

Было загадкою для меня,

В воздухе огненную дорожку

Он оставлял и при свете дня.

В красной рубашке с лицом, как вымя,

Голову срезал палач и мне,

Она лежала вместе с другими

Здесь в ящике скользком, на самом дне.

И вес ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить!

— Это Гумилев, — авторитетно сказал я. — Но весь стих, особенно его последние две строчки, какая-то несколько пошлятина. Как на старинных фотографиях со сладкой парочкой и голубками. У Николая Гумилева такой сбой во вкусе дело не редкое.

Все были удовлетворены. И те, кто говорил правильно, и те, кто возражал, потому что они и бились против мещанства, обывательщины, против пошловатого тона этих стихов.