Чтение онлайн

Прошло лет пять.

Я уже кандидат, доцент, да, может, и замдекана, приехал в Москву по служебным делам. И дела эти привели меня на психологический факультет. Поймал я декана в коридоре, что-то ему втираю, вокруг народ толпой, просят разрешения отпустить, подписать — отвлекают.

Но меня не собьешь, держусь.

И тут какой-то хлопчик крутится. Не к декану, ко мне. Я уже догадался, что из бывших студентов, но узнать не могу. Они же детьми были, детишками, а тут мужик готовый. Да и времени много прошло, сколько у меня студентов с тех пор перебывало. И дело сделать надо, не могу позволить себе отвлечься.

И вот звонок.

Постепенно коридоры опустели, парень все крутится, я все занят. Наконец он не выдержал, подскакивает ко мне, за рукав оттягивает и наспех говорит:

— Валерь Борисыч, вы лучший преподаватель в университете.

И убежал. Учиться. Или учить других.

Одна из самых высоких в жизни похвал.

Декан даже на меня зевнул от неожиданности и изумления.

Очень приятно!

Я и не сомневался, но все равно приятно.

Я в другом университете теперь, в другом городе, в другой части света, но все равно лучший и все равно приятно.

Спасибо и тебе, что сказал вслух.

Школа глухих

На первой же лекции, которую я читал психологам вместо Бориса Владимировича, я заметил в аудитории за первым же столом что-то неладное, необычное.

Там вместе, как бы держась за руки, сидели трое. По краям двое студентов, а в середине не старая еще женщина, их гид, что ли, поводырь, руководитель. Студенты, те, что по краям, держали свои руки, которые рядом с тетей-гидом, лебедочками. Сама рука локтем на столе, а ладонь пригоршней вниз, повернута к поводырю. А тетя между ними, это я неверно, вовсе не старая еще женщина, свои руки тоже держит в упоре на стол, а ладони, пальцы, внутри этих пригоршней. И пальцами этими женщина очень быстро делает какие-то жесты, как бы по азбуке Морзе им что-то в ладошки синхронно передает.

На семинарах ни в одной из групп я этой тройки не видел.

«Слепые», — подумали.

И не озадачился вопросом, зачем слепым-то переводчик, они ведь хорошо слышат.

Не виню себя. Я был сильно напряжен, выкладывался, не было у меня лишней, свободной извилины в голове, чтобы об этом подумать.

Но как только лекция закончилась и извилины встряхнулись (чуть не написал «выпрямились». Видимо и впрямь выпрямляются потихоньку), я тут же задал им (извилинам своим) вопрос. И ужаснулся ответу. Подошел к ребятам, тем, кого я по семинарам знал.

— О-о! Это у нас ребята слепо-глухие учатся. Двое.

— Слепоглухонемые? — уточнил я.

— Нет, слепоглухие. Им и этого достаточно.

Они разговаривают.

И тут я вспомнил, что пару месяцев назад в ИФАНе, где мои старшие коллеги-логики делили одну комнату с диаматчиками, самый известный на ту пору советский философ, может быть кроме академиков, а скорее, если и их считать, Эвальд Васильевич ИЛЬЕНКОВ, как всегда перевозбужденно рассказывал о том, как познакомился и работает с группой слепоглухих ребят.

На фотографиях, на старых портретах я видел людей, которые внешне похожи на философов. Не на тех величавых древних греков вроде увековеченных в мраморе Сократа, Платона, Аристотеля, а на несколько карикатурных философов.

Фольклорный философ, философ из анекдотов, обязан быть человеком несколько не от мира сего. С воспаленными глазами, с нечесаной головой. Волос должно быть много и обязательно во все стороны.

Лысые тянут на мудрецов, но совершенно не подходят как философы.

Вот Альберт Эйнштейн — по виду философ, особенно когда он язык всему миру показывает.

Бетховен — философ, да еще несколько имен могу назвать.

И вот Ильенков.

Если без портретов, без фотографий, то я в жизни не видел более философа по виду, чем Эвальд Васильевич.

Был он среднего роста, худой, сутуловатый, пушатся вокруг головы и по плечам серо-седые волосы с перхотью, огромные глаза все в красных прожилках, пройти и не обратить внимание трудно.

Много, нервно курил, предварительно всего себя ломаными движениями обыскав в поисках коробка спичек.

Говорил возбужденно, как бы ставил восклицательный знак после каждой фразы. У А. А. Зиновьева каждая фраза завершалась троето-чием, а у Эвальда Васильевича — вот, восклицательным знаком. И это многим нравилось, завораживало. Я же этого не люблю, не доверяю. Часто к разным случаям прикладываю замечательную ремарку Черчилля на полях собственных записей:

— Аргументация слабая, надо усилить голос.

То, что истинно и правильно, можно сказать и шепотом, а если человек орет, особенно постоянно орет, скорей всего сомнительно, ложно. Бред собачий.

Я и читать Ильенкова много раз брался. Не идет. Тут два варианта: либо велика разница интеллектов и мне просто не дано постичь высоту или глубину его мыслей-замыслов. Непонятно тогда, как же мне тогда удавалось читать и понимать Платона, Аристотеля? Неужели… Трудно поверить.

Тогда другой вариант: если раскрутить все это нагромождение умных и заумных слов, мало что остается. Ничего!

Не стоило и мучиться.

Не то чтобы на авторитеты ссылаюсь, но мне такое и Зиновьев говорил, и Войшвилло.

Зато есть люди (я уже писал о своем соученике Гере), которые, ничего не раскручивая, все это как особый непереводимый язык любят и, им кажется, понимают.

Однако, как бы ни выглядело то, что я написал, персонально, лично к Эвальду Васильевичу я относился хоть и без всякого пиетета, но с уважением. Он говорил:

— Они же ничего не видят. Они ничего не слышат. Мозг — вот единственная данная им реальность. В ощущениях данная?

Вот начало реальной философии.

Они лишены возможности проверить. Печатая им лекцию, я ошибся, перепутал клавиши и вместо «мозг» напечатал «могз». Они пишут мне свои соображения, задают вопросы, советуются и везде пишут «могз», «могз», «могз».

Моя ошибка создала им реальность…

Я задал ему несколько вопросов, мы познакомились.

Так вот оно что!

Через пару недель меня пригласили к нашему декану на собеседование. Там было двое деканов, наш и психолог.

Вот что я узнал.

Есть школа, возглавляемая изумительным энтузиастом Александром Ивановичем Мещеряковым. (Исторические сведения об этой школе можно почерпнуть из сотен источников. Я не историк, рассказываю только о личных впечатлениях.)

В ее рамках, совершив небывалый научный подвиг, удалось из гносеологического небытия вытащить четырех человек.

Они слепы.

И они глухи.

Три парня и одна девушка. Удалось дать им всем образование, условно говоря, среднее.

Вопрос о продолжении образования решался на самом высоком уровне, едва ли не в ЦК. Хотя бы в качестве широкодиапазонного психологического эксперимента. Конечно, в МГУ. Разрешение, а с ним и деньги, было дано.