Чтение онлайн

Отрава с запахом головной боли. Я бы такое не пил никогда. Бы. На свободе. А тут… В новогоднюю ночь… Попиваю я это из неподходящего материала снадобье, яблочком закусываю. Компании никакой нет. Никто песни не поет, в душу не лезет. Какой однако Новый год праздничный выдался!

Щаас чудище-старшинище из-за двери появится и воооще домой отпустит…

Очень домой хочется, чтобы только мама вокруг была, и то в соседней комнате. И рассказывать, рассказывать сначала ей долго-долго с подробностями и страстями об этой непереносимой для меня жизни политического зэка-малолетки, а потом друзьям, какие не испугаются продолжать общаться.

Особенно Вите Васильченко, который нас заложил.

И со смаком, и по второму разу. Давай, мол, Витя, друг ты мой пристукачливый, выпьем за ту прекрасную жизнь, которую ты нам, падлюка, бесплатно устроил, и чтобы не притуплялась твоя блядская бдительность.

Мелкими глоточками я попивал поганую жидкость, которая ни на мгновение не давала забыть свой вкус. И, худенький, к зелью не приученный, разве что по бабьим советам церковный кагор от слабосилья, да позже с друзьями компотообразный мускат, да с голодухи, от ощущения себя забытым и пропущенным из жизни, от этого таинственного подарка я поддался и забалдел, сознание отошло и затаилось.

Тогда и объявился даритель.

Он и в помине не собирался устраивать новогодний спектакль с одурачиванием. Увидел пацана, который напомнил ему сына, и пацан этот в негодном месте — политическом лагере, один под Новый, — что еще ему (мне), малолетке, сулящий — год, вот и разломил пайку, поделился своим.

Это был неприметный, хотя и единственный постоянный житель нашей секции, ее староста — Фридман. Старенький, седенький, толстенький, мятенький. Даже по секции он ходил в глубоко натянутой шапке-ушанке. Зима. Не только в общем для всех ватнике, но поверх него еще и в огромном, тоже ватном, бушлате, который он неторопливо на все пуговицы застегивал, выходя на улицу, а заходя в помещение, еще на пороге близоруко осматривался, очки протирал, бушлат расстегивал, но снимал его, только когда под одеяло укладывался.

Меньшевистская бородка. Сугубо штатский человек.

А по фотографиям оказалось — боевой подполковник-артиллерист, не высокий, но ладный и подтянутый, не толстый, а плотный, узнать мудрено — вся грудь в орденах. Не помню, как его, Фридмана, звали, может и не знал никогда.

Его и конвой, и кореша через весь лагерь так и выкликали: «Фридман».

— Фридман, если у тебя сахарок найдется, приходи в третий барак с нами чай пить.

— Э-эй, Фридман, у тебя вроде иголка с белыми нитками была… Одолжь.

У Фридмана много своего было. Он за пятнадцать лет обжился, освоился и выходить не собирался. Жена с ним, как с «врагом народа», больше не могла или не захотела, а потом из той общей квартиры, из общего города, из всей их предыдущей жизни куда-то уехала и пропала вместе с общим сыном.

Фридман сначала переживал.

На втором месте после ареста, суда, разжалования, всего этого позора. Потом заглохло и все реже и безболезненней напоминается.

А что я, дескать, на его сынка похож, то это он так, автоматически, он и забыл уже, сколько теперь лет его сыну, может он вырос, взрослым стал, да конечно же:

— Тебе сколько лет? Ха. Это я сбился… Мой Сема, выходит, чуть не на десять лет тебя старше… Забыл я, уже пятнадцать лет не видел… Да и не знаю… Нет, он жив, конечно, жив, но мне уж и не увидеть его, и не узнать…

— Она ведь и фамилию сменила, а может, снова замуж вышла, как теперь найдешь, да я и искать не стану…

— Мне бы какой уголок на всей земле найти. У меня там теперь не только жены и сына, вообще никого нет живых. Моя жизнь теперь только здесь. Тут у меня и друзья, и хозяйство, знаешь, тут ведь за бараками — огороды, кое-кому картошку разрешили, я ведь за зону не хожу…

— И за столько-то лет, конечно, кореша везде. Нет, какой это блат? Какой к черту блат, я что — икру ем, шубы покупаю, нет! Это не блат. Но в клуб, если свободные места есть, меня всегда за так пустят, откуда у меня деньги? И вот на кухне… Я ведь там, до того как старостой, пару лет работал… Я тоже стараюсь не надоедать, сами каждый раз меня зовут, особенно в ту, что для стахановцев… Стахановцы — мать их перетак, враги народа да изменники Родины, но знаешь, в общем, иной раз мужики как мужики, так и не скажешь, нормальные люди.

Остается то подливка мясная, иногда если с картошечкой… а то компот, кисель… Это в общей столовой, что для всех, а у стахановцев, ты что — праздничный стол. Заслужили перед Родиной.

— Ты поел? Это у меня сегодня под праздник лишек вышел. Я стараюсь много не есть. Как бы сам себя держу в строю. И так старею. Видишь, жиром оброс. Небось, когда в армии был, ни капли лишнего. А тут, конечно, другая жизнь. Дисциплины нет и главное — ответственности…

Иногда, кажется, килограмм бы дали… Скажем, как шашлыка, чтобы аж запах… То бы как зверь… Так и за уши не оттащили, как верблюд, про запас. Кто там знает, что завтра придется… Но я стараюсь…

А вино… Эх ты пацан, пацан… Тут же не экскурсия, не как на самолете: тут не пить, там не курить — так три часа всего лететь, можно вытерпеть. Тут жизнь на всю жизнь уже, тут надолго устраиваться надо. У тебя какой срок? Три года? Не врешь? Ха! Ну, ежели такие сроки стали давать, так, гляди, и выпускать начнут, ты же выйдешь, не успеешь состариться, девушка-то есть? Все равно бы, небось, не дождалась…

Так вино… я же говорю: люди надолго. Стараются так, чтобы как было, чтобы жить было можно, как на воле. Некоторые, например, могут свободно не пить: хоть возьми меня. Я же армейский человек. Это врут, что офицеры всегда пьяницы, что вином заливают, возьми хоть меня… Так и другие. Но иногда хочется… Не то чтобы невтерпеж, а именно чтобы как в жизни, что еще живем, нет мол, выкуси, так нас не возьмешь.

— А как достают…

— Ты пацан, но тоже лишнего не спрашивай, чуть понадобится, тебе самому все что нужно расскажут, покажут и куда надо отведут. Тебя как зовут? Валера? Тут видишь, Валера, кроме верхней, еще вторая жизнь есть. Вот у меня откуда деньги, я же не работаю, а у меня есть.

Не много, но есть. Потому что есть ценности, и они в ходу. Можно обменять, продать даже. Например, чай. Это большая ценность.

Если, например, у тебя есть, то ты его можешь, я в смысле о чае, выменять, как я в прошлый раз на бритвы, ты, небось, еще и не бреешься, почти новых дали, или вот хоть на вино…

Некоторые, которые как в обслуге. Тут ведь мастера, жизнь научит. Кому зашить, заштопать, латку поставить, даже перелицуют. Или обувь… За это наличными расплачиваются. Дешевле, чем на воле. Все офицеры пользуются. И некоторые простые… Чего лишнее платить? Ты ему что дал или достал, а иногда только разрешил, и он тебе чем-нибудь отплатит.

Нет, бывает, конечно, что зажимают, не отдают, что по договору и конвой с надзирателями иногда на ширмака попользуются… Но им тоже невыгодно — в следующий раз никто не захочет никаких дел иметь…