Чтение онлайн

80

В его голосе не было ни волнения, ни гнева. Он буднично и просто объявил перерыв заседания суда.

— Товарищ Охрименко! Ваше мнение о наказании подсу димой Воробьевой?

— Я согласен с мнением прокурора... Только, товарищ Ири сов, поймите меня правильно... Эта Киреева, она уж больно того... складно врала, — заседатель судорожно погладил лысы-ну и опустил глаза.

— Во-первых, Киреева — не свидетельница. На нее не ссы лался ни защитник, ны подсудимая Воробьева. Мнения посто ронних людей, случайно попавших в зал суда, судом не учиты ваются. Во-вторых, Киреева сделала свое заявление после пре ний сторон и даже после того, как подсудимая категорически отказалась произнести последнее слово. По существующим процессуально-правовым нормам социалистического законода тельства суд не имеет права рассматривать какие бы то ни было новые факты после того, как произнесено последнее слово подсудимого, или если он без уважительных причин отказался произнести последнее слово. В-третьих, в распоряжении суда имеется заявление родных Киреевой, что их дочь, Домна Пан телеевна, которая незаконно пыталась давать так называемые показания, страдает психическим заболеванием. К заявлению приложена справка врача-психиатра. Справка удостоверяет, что гражданка Киреева Домна Пантелеевна страдает параноидной формой шизофрении и нуждается в стационарном лечении. Со гласно букве и духу закона, показания невменяемых душевно больных не рассматриваются судом. Я признаю, что сделал гру бую ошибку, потому что не вынес до сих пор решения о при нудительном лечении гражданки Киреевой. Сегодня, после окон чания разбора дела подсудимой Воробьевой, мы рассмотрим поступившие документы на гражданку Кирееву. Я надеюсь, что она будет помещена в психиатрическую больницу, где ей ока жут своевременную квалифицированную медицинскую по мощь. Если желаете, можете ознакомиться с упомянутыми мною документами.

— Мы вам верим! — твердо отчеканил второй заседатель.

— Что вы?... Я так... По несознательности... Я со всем со81

гласный, — пролепетал Охрименко, выдавливая на лице жал кую угодливую улыбку.

— В вашей принципиальной честности, товарищ Кузьми ных, я не сомневаюсь, а вот Охрименко... Что я могу сказать?

Брат заслуженного товарища и... сомневается. Отец за сына, а брат за брата не отвечают... Но все же... Товарищ Охрименко, наверно, не забыл, что не так давно на него поступило клевет ническое заявление о его мнимых хищениях... Прокуратура сумела восстановить истину... доброе имя и честь товарища Ох рименко, а он чуть не поверил ложному обвинению душев нобольной девушки, которая сама не сознает, что говорит.

— Товарищ судья! — взмолился Охрименко, — ошибся, каюсь... я ни на полмизинца не поверил этой сумасшедшей.

Двадцать лет... Вячеслав Алексеевич хватил через край...

Оно, конечно, по закону, но Воробьева подаст кассацию... Там утвердят приговор, сомневаться не приходится... не те време на... Это присяжные могли оправдать даже за покушение на убийство градоначальника Трепова... и все же подстраховать себя неплохо... Запишем в приговоре, что заслуживает двадца ти лет, но, принимая во внимание... В общем, дадим десять...

Девчонка и пискнуть не посмеет... В камере отговорят, да и сама она не дура... Положим, Воробьевой теперь не до касса ций, душа в теле еле держится, где уж тут думать о писанине...

Ее и в лагерь живую могут не довезти... Но осмотрительность не мешает... Охрименко подмахнет, а вот Кузьминых?.. Попы таюсь...

— Я считаю, товарищи заседатели, что двадцать лет лише ния свободы Воробьева, несомненно, заслуживает. Однако, главная задача советского суда — перевоспитание преступника, а поэтому суд может вполне ограничиться десятью годами ли шения свободы без поражения в правах, — внушительно, с рас становкой, взвешивая каждое слово, предложил судья.

— Я против, — резко возразил Кузьминых.

— Ваша мотивировка? — лаконично спросил судья.

— Если враг не сдается — его уничтожают. Кто такая Во робьева? Враг! И враг, не желающий помочь советскому право судию. Она умышленно не назвала имен своих сообщников.

Клеветать Воробьева умеет, о ресторанах помнит, а сообщни82

ков забыла... И ей оказывать снисхождение? В тридцатые годы мы пели: Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть. Дед мой спрятал хлеб, и я вовремя просигнализировал на него. Ску лил он: семья большая — двенадцать человек, хлеба до нового не хватит, не отнимайте... А нам что за дело? Колхозы надо было организовывать, строить заводы, фабрики. А кулацкие сынки, хоть они мне и дядьками были, мешали нам. Я их мет лой и к такой матери — в Сибирь!

— Значит вы, товарищ Кузьминых, против? Если я окажусь в -меньшинстве — я подчинюсь. Ну а как поддержит меня то варищ Охрименко? тогда придется вам писать особое мнение, не выходя из комнаты совещания, — предупредил Ирисов.

— И напишу, — твердо пообещал Кузьминых.

— Перегибы бывают разные — левые и правые. Плохо с врагом поступить мягко, но ничего хорошего нет и в чрезмер ном наказании. Великий вождь указывал нам, что перегибы в ту или другую сторону — одинаково опасны. Позавчера я раз говаривал о деле с товарищем Беленьким. Он указал мне, что наказать Воробьеву непременно следует, но не очень сурово.

Для меня слово товарища Беленького — закон, а вот как для вас, товарищ Кузьминых, — не знаю. — Ирисов укоризненно посмотрел на неумолимого заседателя.

— Слабодушны мы стали... Твердости пролетарской мало.

Но если так думает товарищ Беленький — я согласен, — хму ро пробурчал Кузьминых.

— Ваше мнение, товарищ Охрименко?

— Пишите... Я ж с первой минуты согласие дал... Чист я как стеклышко.

— Прекрасно... Поторопимся, товарищи: времени в обрез.

Сегодня мы должны разобрать еще три дела. Одно о хищении пряжи, другое — о присвоении тридцати семи гвоздей, и третье — о прогуле.

— Лет на двадцать пять потянут эти дела? — полюбопыт ствовал Кузьминых.

— Не хменыне, — подтвердил судья.

— За день четырех преступников обезвредим. Сколько они в лагерях пользы принесут государству. А еще упрекают нас, что мы плохо работаем. Не даром мы свой хлеб едим, — убеж денно закончил Кузьминых.

83

Судья молча писал, не поднимая головы от неоконченного приговора.

Домна заступилась за меня... Может, и судья поймет?.. Он ж е слышал, что говорила Домна... Отпустят меня... А куда я пой ду? На могилку к Павлику поеду... И к папе... Есть же где-то их могилки... Папа был такой сильный... И снова Рита увидела себя рядом с отцом. Ей десять лет. Отец незаметно пытается взять Риту за руку. Ей стыдно, она уже большая; увидят, что за руку водят, как маленькую, — посмеются. Чтоб не обидеть отца, Рита шла впереди. Она не заметила, когда высокий пья ный мужик загородил ей дорогу. Рита не боялась пьяных. Отец иногда выпивал, но в такие часы он был особенно ласков с ней. Девочка доверчиво взглянула на незнакомого дяденьку, хотела обойти его, но он с силой схватил Риту за руку и потя нул ее к себе.

— Больно, дядечка, пустите, — попросила Рита.

— Ты куда идешь, девочка? Пошли ко мне в гости, — за плетающимся голосом потребовал пьяный.

Ответить Рита не успела. В воздухе мелькнул кулак отца.

И пьяный, нелепо взмахнув руками, упал на землю.

— Пойдем, дочка, — заторопил Риту отец. И словно она была совсем малышка, схватил ее на руки. Рита взглянула в лицо отца и не узнала его. Обычно добродушное и безвольное, оно дышало злобой и решимостью. И только почти у самого дома отец опустил Риту на землю.

Вечером тетя Маша, по случаю получки и выходного дня, поставила на стол четвертинку. Отец выразительно потряс го ловой.

— Не буду, — отказался он, украдкой поглядывая на Риту.

— Зря ты, Семен. Ведь ты не питух... С получки аль с аванса выпить не грех вовсе. И я с тобой с устатку малость про пущу. Умаялась я ныне с постирушкой, — уговаривала тетя Маша.

Отец не устоял. Когда они выпили по второму пузатому лафитничку и водки в бутылке осталось на донышке, тетя Ма ша спросила:

84

— Правда ай нет, Семен, что у тебя зазнобушка завелась?

Отец молчал. — Что ж, твое дело молодое... тридцать пятый стукнул...

— Им мать нужна, — снизив голос до шепота, ответил отец, кивнув в сторону Риты.

— Что правда, то правда, — согласилась тетя Маша. — Так ведь какая мачеха матерью зовется?

— Помолчи, Маша. Не растравливай меня, — попросил отец. — Ты спой что-нибудь.

— И то, спою, слушай.

Я пришла к тебе, родная,

Чтоб тебе сказать,