Чтение онлайн

— Тряпки нет какой? — спросила Ефросинья, подходя к Рите.

— Зачем она?

— Посуду накрыть, когда суп плеснут, а то мошкара туда нападает, — пояснила Ефросинья. — Пошарь в одежонке, авось найдешь.

— Нету у меня, — виновато сказала Рита.

— С гнусом поедим, бери на двоих.

Едва только повар плеснул в банку баланду, десятки кро шечных крылатых тел упали в мутную жидкость, покрыв ее тонким слоехМ умирающего и мертвого гнуса.

— Ешь! Не отловишь их, новые налетят, — ворчала Ефросинья, передавая ложку Рите. Рита с отвращением глота ла теплую бурду. Жижу выпили быстро. На дне объемистой банки лежала нечищенная гнилая картошка.

— Чего ищешь? — усмехнулась Ефросинья. — Картоху одну в котел ложат. Лопатой ее гребут с земли и в соленой воде варят.

— Немытую? — вздрогнув, спросила Рита.

— Кто мыть-то ее станет? Чем? Вода надзирателям на баню идет. С грязи-то она слаще, — вмешалась в разговор желто лицая женщина.

— Как вас зовут? — спросила Рита. — Я утром с вами говорила...

— В одной пятерке шли. Ты меня не рассмотрела. Катей

183

в девках звали, как помру, не знаю, с каким именем в гроб лягу.

— Вы еще не старые, — запротестовала Рита.

— По годам — молодая, — согласилась Катя, — двадцать семь мне, аль не похоже? Когда арестовали, девятнадцать стукнуло.

— За что же вас? — не утерпела Рита.

— За председателя нашего. Он как бугай колхозный, до баб охочий, не деревенский... Райком его к нам прислал. Ты не гляди, что я сейчас такая. Я девка справная была, коса ниже колен. Как пойду плясать, все парни мои. Завлекала я их. Теперь желтая, седая, беззубая... Уездили меня за восемь год ков. Ух, попал бы мне тот гадюка в руки! Сколько он девок опохабил... Надсмеется — и дальше. Ко мне полез. Я его живо отвадила черенком лопаты промеж очей. Озлобился он. Я в ту пору дояркой была на ферме, хворь на телят напала... Я три но чи из коровника не выходила, доглядывала за ними. Жалко их...

Как малые дети носами тычутся, смотрят на тебя, только не скажут, «помоги», мол. Ветеринар клятущий с председа телем в город укатил, и мне побежать некуда... В одночасье пятеро телков померли. Председатель бумагу на меня в суд написал: такая, мол, я и сякая, изничтожительница колхозного добра. Судили меня как отравительницу скотины. Не дьявол я, чтоб скот морить, дышит он... живой... теплый... Бабоньки, кто видел, как убивалась я возле скотины, хотели на суде слово сказать. Не пустили их... Глянь-ка, старшой что-то псам своим говорит. И собашник пришел. Не иначе, как погонят нас в другое место.

— Не каркай! — сурово оборвала Ефросинья. — Нынче нам благодать Божья: гнуса мало, работа не ахти какая тя желая.

— Ты погоди, матушка, до вечера далеко, — возразила Екатерина. — Идут к нам, людей поднимают. Пошли, коль велят, — позвала Катя.

— Поведут куда-то, — вздохнула Ефросинья.

— Может, в зону поведут? — предположила Рита.

— Какое в зону... — безнадежно махнула рукой Ефро синья, — знать, накликала Катька беду на нашу голову.

184

Женщинам приказали выстроиться. Старший сержант сло во в слово, как и утром, повторил правило конвоя. Колонна заключенных двинулась по направлению лагпункта. Куда их ведут, почему сняли с работы — заключенные не догадывались, а конвоиры молчали. Позади шел собаковод, придерживая на поводке поджарую собаку. Ее длинные острые уши торчали вверх. Примерно на полпути к лагпункту колонна свернула в узкую лесную просеку. Кое-где попадались еще невыкорче-ванные пни. Женщины, ломая строй, обходили их. Рита хотела спросить Катю, она шла рядом с ней, куда их ведут, но Катя, заметив, что Рита порывается заговорить, так посмотрела на нее, что у Риты пропала всякая охота разговаривать. Шли шагом. Начальник конвоя почему-то не увлекался спортив ным бегом. Конвоиры лишь изредка ругались сквозь зубы.

Колонна вышла на большую поляну, сплошь усеянную боль шими пнями. Совсем недавно на этой поляне хозяйкой была тайга, а сегодня ее великаны-дети лежали поверженные на земле. Люди уже успели обрубить и сжечь мохнатые лапы их колючих ветвей. Капли душистой смолы просачивались сквозь незасохшую кору, как сукровица, что иногда вытекает из глу боких ран убитого человека. Под присмотром конвоиров раз били запретную зону, разобрали колуны, топоры и пилы — их привезли на телеге перед самым приходом заключенных — и выстроились в ряд, ожидая команду начальника конвоя.

— Пять человек ко мне! Приготовить костры! — приказал старший сержант, отбиваясь от наседавшего гнуса. Никто не тронулся с места. — Ждете, когда сам отберу людей? Не хо тите по-хорошему помочь советским солдатам?! Гитлеру слу жили, а нам нет?

— Не тяни резинку! Гнус сожрет. Выбери сам людей, — посоветовал молодой ефрейтор, ударив себя ладонью по лбу.

Старший сержант, ругаясь и отплевываясь, вывел пять женщин. Среди них Рита увидела Ефросинью.

— Много пятерых-то... Норму кто за них отработает? — спросила Катя.

— Норму?! — взвился старший сержант. — Свинья желто мордая! Вам сегодня не зачтется то, что вы на дороге сдела ли. Дадите тут сто двадцать три процента, получите горбыли.

Не дадите — на триста грамм посадят. — Глухой ропот, как

185

болезненный стон, вырвался из груди многоликой толпы. Се рые глаза соседки Риты горели злобой, а почерневшие натру женные руки судорожно сжимали топорище тяжелого колуна.

— Наколоть дров для костров! — прорычал начальник конвоя. — Остальные пилить бревна на метровые поленья. При ступить к работе!

— Матушка Ефросинья! Сколько мы с тобой не виделись!

Здравствуй, родная! — с насмешливой издевкой заговорил со баковод, обнажая в улыбке ровные белые зубы. — Иль не рада мне? Целый месяц в разлуке были.

— Чо шнифты пялишь на молодого парня?! Женить на себе задумала? Женись, Митяй! Попы народ охмуряют, загре бешь кучу денег! — развеселился начальник конвоя.

— Женюсь! Боговерующим буду! — под дружный смех конвоиров пообещал собаковод.

Ефросинья повернулась к нему спиной, перекрестилась и взяла топор в руки.

— Пускай дровишек сперва наколет. Не трожь ее, — попросил рябой курносый ефрейтор.

Визг пилы и глухой стук топоров разорвал вековечную таежную тишину. Рита пилила в паре с Катей. Если работая на дороге она думала, что гнус съест ее, то здесь она утратила способность мыслить. Ей казалось, что лицо, облепленное гну сом, превратилось в сплошную незаживающую рану, что вос паленные глаза закроются, чтоб больше никогда не открыться.

— Свежую кровь гнус любит, — прошептала Катя. — Облепили они тебя, не дай Бог. Потерпи маленько... Денька через два пропадут они. — Рита хотела предостеречь Катю, но к своему удивлению услышала, что стук топоров и лязг пил почти умолк.