Чтение онлайн

Несколько раз я пытался свести Горация с Меценатом. Но каждый раз он отвергал это предложение.

— Я сам по себе, — говорил он. — Мне нечего предложить покровителю, что бы он согласился принять взамен или захотел оплатить. Спасибо тебе, Публий, но не стоит.

Я уговорил его наконец. Это случилось приблизительно в то время, когда шли переговоры в Таренте.

Я жил в доме Галла, как всегда, когда приезжал в Рим. Сам Галл уехал куда-то по делам, а мы с Горацием сидели в саду, обсуждая поэму Горация, которую он написал несколько месяцев назад на ту же тему, что и моя «Мессианская эклога». Он придерживался в ней пессимистического взгляда: подлинное счастье, мир и порядок совершенно не присущи этому миру. Чтобы найти их, нужно отвернуться от мира и отыскать мифические Острова Блаженных, утопическую страну за западным океаном, где проживают свою лишённую волнений жизнь боги и герои.

— Значит, ты не веришь, — сказал я, — что люди когда-нибудь построят идеальное общество?

Гораций горько рассмеялся:

— До сих пор они добились не так уж многого, не так ли? Человеческая история — это собачий завтрак. Почему мы должны ожидать, что что-нибудь изменится?

— Ты правда так думаешь?

Он внезапно посерьёзнел, отвернулся и стал смотреть на воробьёв, чирикающих на ветках сливового дерева.

— Может, и нет, — ответил он. — Может, однажды, когда-нибудь очень нескоро, нам удастся вылезти из этой гнилой, затягивающей жижи на твёрдую почву и правильно взглянуть на мир. Но всё равно нам будет нужна помощь, потому что человеческая природа, какая она есть, не позволит нам сделать это самостоятельно.

— Но нужно непременно попробовать, — сказал я. — Мы пытаемся. Может быть, на этот раз получится.

Он вновь обернулся ко мне, и его круглое, добродушное лицо было злым.

— Мы? — воскликнул он. — Кто это для тебя мы, Публий? Кто, по-твоему, собирается навести в мире порядок? Антоний? Или этот ублюдок Октавиан, которого ты вдруг так полюбил?

— Возможно.

Он уставился на меня, замотал головой.

— Ну нет, — возразил он. — Не Октавиан. Это уж точно. Ты знаешь, что он ответил после Филипп одному бедному гомику, который имел нахальство попросить денег на скромные похороны? «Попроси грифов» [194] ! О Юпитер! Я сам это слышал. «Попроси грифов»! Если это и есть освободитель, на которого ты возлагаешь надежды, то можешь забыть о них, насколько я понимаю.

— Послушай, Квинт, — спокойно сказал я. — Ты веришь, что над миром трудятся боги. Так пусть же они пользуются какими хотят инструментами.

— Октавиан — это не божественный инструмент, он обыкновенный х... к тому же не очень-то чистый. — Гораций, когда злился, мог быть очень грубым и не выбирал выражений. — Я не хочу иметь с ним никаких дел. А значит, и с его подстилкой Меценатом.

Должно быть, я выглядел совершенно ошарашенным, что и было на самом деле, потому что Гораций немедленно раскаялся. Он смущённо улыбнулся.

— Прости, Публий. Я не то имел в виду. Я знаю, что Меценат твой друг.

— Он ещё и один из самых... образованных людей, которых я когда-либо встречал. А Октавиан запросто может быть обыкновенным х... — я так старательно выговаривал слова, что Гораций засмеялся, — но он — единственная надежда Рима.

— В таком случае — бедный Рим. — Гораций налил себе вина из кувшина, стоявшего рядом.

— Пошли познакомишься с ним, — внезапно предложил я. — Сейчас.

Гораций поперхнулся.

— С Октавианом?

— С Меценатом, — ответил я. — Поверь, он совсем не такой, как ты думаешь.

— Ты имеешь в виду, что он не педик? — ухмыльнулся Гораций.

— При чём здесь это? Я прошу тебя как друга дать моему другу шанс. Можешь ты это сделать?

Он долго смотрел мне в глаза. Затем медленно проговорил:

— Ну, ладно, Публий. Хорошо. Но если он заговорит о политике или начнёт делать какие-нибудь предложения, тогда я уйду. Немедленно, и больше никаких шансов, уйду и не оглянусь. И никогда снова туда не приду. Ты понял?

Я почувствовал, как пересохло у меня в горле, и жадно глотнул вина.

— Он не будет, — сказал я. — Обещаю тебе.

— Но только не прямо сейчас, — подмигнул Гораций. — У меня сегодня свидание с девушкой-сирийкой, я несколько месяцев добивался этого и не променяю его на дюжину Меценатов. Или даже на одну хорошую поэму.

— Уважительная причина, — согласился я. — Я как-нибудь договорюсь.

Мы отправились туда через два дня. Я предупредил Мецената (не сказать, чтобы ему это было нужно) об условиях Горация, и он не обманул моих надежд. Я заметил, улыбнувшись про себя, что Гораций не удосужился сменить тогу и что на ней было пятно от вина на верхней складке. Сам Гораций был так холоден, как будто наносил визит своему злейшему врагу, однако я видел, что он нервничал.

— Не волнуйся, Квинт, — лукаво шепнул я в ожидании, пока раб откроет внушительную парадную дверь. — Он не кусается.

Гораций усмехнулся.

— А если он это сделает, — ответил он, — то подцепит бешенство.

Меценат был в саду, так же как и в нашу первую встречу — но только на этот раз он не играл в мяч, а покойно откинулся на ложе со стопкой восковых табличек и грифелем в руках. На нём была надета простая туника, которую, как я знал, он любил больше всего; он никогда, если была возможность, не носил тогу, отдавая предпочтение греческой одежде, где только возможно. Когда он поднялся с места, чтобы поздороваться с нами, я облегчённо вздохнул, обратив внимание, что он говорит без своего обычного жеманства.

— Гораций! Рад, что ты смог прийти!

Гораций насупился и что-то невнятно пробормотал. Я вздрогнул. Меценат, казалось, ничего не заметил.

— Устраивайтесь поудобнее. Через минуту принесут вино. А пока что мне очень нужна ваша помощь.

— В чём? — Я улёгся на второе ложе. Гораций после некоторого колебания занял третье.

Меценат показал на восковые таблички.

— Кое-что из моей жалкой писанины. Никак не могу справиться. Вожусь уже несколько дней, но получается только хуже.

Это было что-то новенькое. Накануне я провёл с Меценатом несколько часов, а он ни словом не обмолвился, что трудится над стихотворением. Я почуял что-то неладное.

— Тогда давайте послушаем, — предложил я.

Меценат украдкой послал мне улыбку.

— Замечательно. — Он откашлялся и начал:

Я расхохотался. Не смог удержаться. Гораций вытаращил глаза, будто я спятил. Меценат замолчал и посмотрел на меня с потешным выражением удивления на лице.

— Что случилось? — спросил он.

Я едва мог вымолвить слово.

— Это ужасно! — с трудом выдавил я. — Я в жизни такой чуши ещё не слыхал.

Меценат, казалось, пал духом.

— Не очень хорошо, правда? Но я надеялся, что вы поможете мне поправить стихи.

— Тебе никто помочь не в состоянии. Это как одноногая кошка! Самое лучшее, что ты можешь сделать, — это избавить её от страданий.