Чтение онлайн

— Да, Цезарь. Я понял.

Должно быть, он что-то почуял в моём голосе, потому что сказал, чуть ли не извиняющимся тоном:

— Это нужно ради мира, Вергилий. Мы не просим возвеличивать меня или оскорблять кого-то другого. Мы хотим, чтобы ты сделал это ради мира.

— Я же сказал, что всё понял! — Я произнёс это резко, намного резче, чем намеревался. И уж конечно резче, чем позволяла учтивость.

Варрон неодобрительно хмыкнул и потянулся за яйцом. Меценат нахмурил брови. Октавиан просто кивнул.

— Хорошо, — сказал он и повернулся к Меценату: — Так как насчёт обеда, который ты нам обещал? Я проголодался!

Я обратил внимание, что он не спросил, принял ли я его заказ, и его уверенность, что я возьмусь за это, покоробила меня. Неужели он так убеждён, что я сделаю всё, что он ни попросит? Или он знал меня лучше, чем я сам?

Возможно, подумал я, и то и другое было правдой, и эта мысль была самой неприятной.

Рабы принесли основное блюдо. Я поел немножко, чтобы не обидеть хозяина (хотя всё равно потом мучился несварением желудка), извинился и рано ушёл — подумать о поэме, которая должна была стать моими «Георгиками».

На некоторое время я забыл об Антонии.

Думаю, что я оставил его в Афинах вместе с Октавией после заключения Тарентского мира. Антоний (кто может упрекнуть его за это?) пересмотрел мнение относительно своего коллеги. Дважды он приходил на помощь Октавиану, и дважды его унизили. Теперь, по условиям договора, он потерял значительную часть своего флота в обмен на обещание, что получит войска, которое никогда не будет исполнено. Несмотря ни на что, Антоний, по крайней мере, был честным человеком. Он держал слово и ожидал того же от других. Октавиану же, в конце концов он начал это понимать, доверять нельзя.

Другая причина трений между ними была личной.

В течение двух лет Антоний жил с Октавией как примерный муж, но тем не менее они были полной противоположностью — как огонь и вода. Совместная жизнь сначала стала трудной, а затем — невозможной. Антоний, которым управляли эмоции, не смог соответствовать высоким требованиям жены.

Давайте внесём ясность. Октавия не была ни ханжой, ни стервой. Если бы Антоний завёл любовницу в Афинах, то Октавия, без сомнения, расстроилась бы, но не стала его попрекать за это: в ней не было ни капли ревности или злости. Поначалу одного её присутствия было достаточно, чтобы пристыдить Антония и обратить его к добродетели. Однако в конце концов его подлинная природа взяла верх. Воспользовавшись как предлогом её беременностью и началом персидской кампании, он отправил Октавию обратно в Италию, а когда она уехала, вызвал Клеопатру в Антиохию [200] . И там женился на ней.

Женитьба Антония на Клеопатре не противоречила букве римского закона. Брак с неримлянином был недействительным, и фактически Антоний просто принял Клеопатру как официальную любовницу. Тем не менее это было умышленное оскорбление, потому что Октавия была сестрой Октавиана, а женившись на Клеопатре, он дал ей отставку. И он не мог заявить, что сделал это из политических соображений. Если бы ему были нужны деньги для похода на Персию (а он в них не нуждался), то для того, чтобы достать их, у него были легионы, и Клеопатра не стала бы ему помехой. Нет, эта женитьба — его личное дело, никак не связанное с политикой. Просто Антонию было всё равно, что будет дальше.

Так или иначе, но этот шаг Антония всё-таки имел политические последствия, не говоря уже об оскорблении Октавиана. Поскольку на востоке этот брак считался законным и налагающим обязательства, Антоний сделал своей новой жене свадебный подарок в виде громадного куска римской территории: Халкида [201] , Центральная Сирия, побережье Палестины, Финикия, Кипр... такого не заметить было нельзя.

Как говорит драматург Менандр, кого боги хотят погубить, того они прежде всего лишают разума. Если Антоний желал раздуть ссору с Октавианом, избегая открытой атаки (а я не верю, что он в самом деле в тот момент стремился к этому), то он не мог найти более подходящего способа, чем жениться на египетской царице. Но тем самым как нельзя лучше сыграл на руку Октавиану.

Если бы Антоний завоевал Персию, может быть, всё пошло бы по-другому: ему, по крайней мере, было бы что противопоставить победе Октавиана над Секстом Помпеем. Но случилось так, что война стала для него гибельной. Она была плохо спланирована с самого начала. К началу зимы Антоний потерял добрую треть своих людей. Отступление к побережью было ужасающим. В его войсках не было ни пищи, ни одеял, ни даже обуви, и Антонию пришлось просить помощи у совершенно недружественного царя Армении. Спасся он лишь благодаря немедленному личному вмешательству Клеопатры, которая послала флот, чтобы выручить его разбитое вдребезги войско.

Остаток года он провёл в Александрии, восстанавливая силы. Вот мера его всё ещё не иссякшего доверия Октавиану (или, может быть, его близорукости) — он слал письма в Рим, прося обещанные четыре легиона. Октавиан, естественно, не дал их, зато отправил заимствованные у Антония же уцелевшие в битве при Навлохе корабли, — которые, он знал, Антонию без надобности.

Октавия предложила более действенную помощь. Выпросив у брата две тысячи солдат, она доставила их в Афины вместе с несколькими кораблями, груженными продовольствием. Антоний принял их, но велел ей не лезть не в своё дело и вернул её обратно в Рим. На следующий год он отправился на очередную войну против Армении. На этот раз ему повезло больше, и он отпраздновал победу триумфальным шествием.

Когда весть об этом докатилась до Рима, разразился скандал. Триумфами награждает только Сенат, и устраивают их в Риме — только в Риме. Антоний праздновал свою победу над Арменией в Александрии. И заправлял всем этим не Римский Сенат и не Народ вместе с Юпитером Наилучшим Величайшим, а Клеопатра, усаженная на золотой трон и одетая как богиня Исида [202] .

Но это ещё не самое худшее. После триумфа Антоний произнёс речь, в которой сообщил, что передаёт все восточные римские провинции двум своим детям от Клеопатры, и объявил законным сыном Цезаря Цезариона, а не Октавиана. Это был прямой вызов. Антоний поставил себя во главе эллинистического востока в противовес Октавиану, правившему на западе, и если ещё оставались какие-либо сомнения относительно его намерений, то форма клятвы, данной Клеопатрой, — «буду вершить правосудие с Капитолия, это так же верно, как завтрашний день», — стёрла их начисто. Антоний сделал свой выбор. Он заявил о своих претензиях на единоличное руководство Римским государством, и война стала неизбежной.

После того как опубликовали мои «Буколики», Рим показался мне неуютным, как никогда. Не только потому, что я стал слишком знаменит, но и потому, что многие совершенно напрасно решили, что я, благодаря своей дружбе с Меценатом (а через него с Октавианом), имею некое влияние на правящую верхушку. Меня постоянно донимали просители — абсолютно незнакомые мне люди, — которым я ничем не мог помочь. Один-единственный раз я нарушил собственное правило не просить Мецената ни о каких одолжениях, да и то потому, что тот, кто получил помощь, подчёркнуто не хотел её.

Я уверен, что Меценат и без моего напоминания был бы рад помочь Горацию. Камнем преткновения был сам Гораций. Он сдержал своё слово и в конце концов согласился вновь прийти в гости к Меценату, но только потому, что почувствовал себя достаточно независимым в финансовом отношении, чтобы принять дружбу на равных.

Я, конечно, рассказал Меценату о том, что отец Горация лишился своего поместья, и мы стали прикидывать между собой, как исправить положение. И наконец придумали, как раз перед моим отъездом в Мантую. У Мецената было небольшое имение в Сабинских горах к востоку от Рима, не новое приобретение в результате земельных чисток, а часть поместья, которым владели два поколения его семьи. Оно было в плачевном состоянии. Крестьянин, арендовавший его, был бездетным и слишком старым, чтобы поддерживать хозяйство. Меценат поговорил с Горацием и тактично намекнул, что Гораций может взять его себе, особенно нажимая на то, что о теперешнем арендаторе позаботятся, чтобы он не остался без гроша, и что тот вполне доволен таким соглашением. Ни о какой арендной плате речи нет — в таком состоянии поместье едва себя окупает. Быть может, Гораций будет так любезен и согласится избавить от него Мецената, ведь от этого всем будет лучше?..