Чтение онлайн

Я заметил, что Гораций так и застыл с открытым ртом — я потом понял почему. Что бы я ни говорил, но он ожидал, что я буду Меценату льстить и что он за своё покровительство требует полного раболепства и униженной лести. Вместо этого Гораций увидел, что обычно застенчивый Вергилий ругает одного из самых могущественных людей в Риме, и, что более важно, этот вышеупомянутый влиятельный муж смиренно всё это сносит.

Всё это, конечно, с самого начала было подстроено Меценатом.

— Но ты, Гораций, не думаешь, что уже ничем нельзя помочь, не так ли? — Трогательная мольба Мецената была виртуозной. Я чуть было опять не разразился смехом, но это всё бы испортило.

— Ну, — Гораций закашлялся, — начать с того, что размер совершенно неправильный. — Он устроился поудобнее на своём ложе. — Но не так уж всё безнадёжно. Давайте поглядим, что можно сделать, а?

И мы вместе взялись за «стихи» Мецената. К тому времени, как мы закончили, лёд растаял.

Как я потом понял, я ошибался, думая, что Гораций целиком принял всё за чистую монету. Может быть, он и был прямолинеен, но он не был глупцом и прекрасно разгадал намерение Мецената. Но тем не менее, обладая чувством юмора и к тому же будучи добродушным, он оценил уловку и не обиделся.

— Человек, способный поставить себя в дурацкое положение для того, чтобы гость расслабился, — заметил он по дороге домой, — не может быть совсем уж плохим.

— Значит, ты придёшь к нему снова? — нетерпеливо спросил я.

— Пока с уверенностью не могу сказать, — улыбнулся Гораций. — Я мог бы иногда, когда сам захочу, если он примет меня...

— О, он примет тебя, Квинт!

—...но не сейчас. Дай мне время подумать, и я сделаю выбор. У меня ведь тоже гордость есть, ты знаешь.

В конце концов они, конечно, подружились, Меценат и Гораций. Но, несмотря на то, что у него ушло всего девять месяцев, чтобы изменить своё мнение, в то время как у меня — два года, он никогда так и не стал до конца человеком Мецената, не говоря уже об Октавиане. По сей день он так и остался необъезженным конём — готовым сохранять дружелюбные отношения со своими хозяевами, но не желающим продавать свою свободу за горсть бобов.

Гораций — моё выпрямленное отражение. Я завидую ему.

Как я вам говорил, битва при Навлохе означала не только конец Секста Помпея, но и гражданским войнам. Однако прежде чем перед последним актом опустится занавес, оставалось сыграть ещё одну короткую сцену, как потом выяснилось, комедийную.

Ведущим актёром стал бывший коллега Октавиана Лепид.

После Навлоха Лепида, вместе с Агриппой, оставили блокировать Мессину [196] . Плиний, заместитель Помпея, предложил сдать город на милость победителя, и хотя Агриппа посоветовал Лепиду подождать Октавиана, тот всё-таки согласился на это предложение. К тому же он соединил свои собственные легионы с легионами Плиния. На следующий день, когда туда из Навлоха прибыл Октавиан, Лепид, требуя восстановления прав триумвира, попытался использовать войска как средство давления.

Пять лет назад он мог бы добиться своего. Теперь было не то время. Легионеры, которых тошнило от войны, а ещё больше от самого Лепида, отказались поддержать его. Лишённый опоры, Лепид мог только молить о милосердии. Октавиан дал ему почётную (и не имеющую никакой власти) должность Верховного Жреца Римского государства и упёк его в провинциальный город Цирцеи [197] . Это действительно был для Лепида конец. Он больше никогда не видел Рима.

Октавиан тем временем приступил к реорганизации. Большинство легионов было расформировано. Уволенных ветеранов расселили по мелким поместьям по всей Италии и на островах. Наконец, на исходе года, Октавиан возвратился в Рим, и Рим кинулся наперебой предлагать ему всяческие почести. Он был всеобщим любимцем. Для него ничего было не жалко, и среди всех этих празднований о его прошлом забыли. Взамен и он доказал, что тоже может быть великодушным: государственные долги были аннулированы, налоги снижены, а документы, имеющие отношение к гражданским войнам, публично сожжены. Он даже намекнул, что, когда Антоний вернётся из похода на Персию, будет восстановлена Республика. То было время восхитительного оптимизма, и Октавиан был его героем.

Вот тогда-то я получил свой второй заказ, не от Поллиона и даже не от Мецената, а прямо от самого Октавиана.

Я был в Риме (кажется, в те дни я не выезжал оттуда), когда пришла повестка: я употребил это слово, потому что теперь уже знаю, что это так, а вообще-то это было просто приглашение на обед к Меценату следующим вечером; в качестве дополнительной приманки Меценат сообщал, что будет также Марк Теренций Варрон [198] .

Расскажу здесь немного о Варроне. Варрон — это воплощение учёности. За свою долгую жизнь (в тот год ему исполнилось восемьдесят лет) он написал больше пятисот книг, охватывающих все литературные сферы: поэзия и проза, история (естественная и общественная), трагедии, труды по этимологии и религии... перечисление будет бесконечным и исчерпывающим. В промежутках он к тому же сумел сделать выдающуюся политическую карьеру. Я никогда не встречался с ним. Но всегда мечтал об этом. Теперь, казалось, моё желание исполнится.

Раб принял у дверей мой плащ и проводил в столовую. Ложа были уже заняты. На Меценате была греческая одежда из шелка — тонкой мягкой ткани, сиявшей, словно крылышко бабочки, — и он весь был увешан драгоценностями. Через стол напротив него лежал подвижный старик, которого я принял за Варрона: лысый, с бахромой седых волос над ушами, очень аккуратно одетый в строгую белую сенаторскую тогу с широкой каймой. Когда я вошёл, он рассуждал о стрижке овец.

Молодой человек на почётном месте слева от Мецената был Октавиан.

Я никогда прежде его не видал, но всё равно узнал сразу же — худой, светловолосый юноша, с очень приятной внешностью, но чересчур хрупкий, почти болезненный. Я стал как вкопанный на пороге, да так неожиданно, что сопровождавший меня раб налетел на меня сзади. Варрон замолчал с поднятой, как у мраморной статуи, рукой.

— Публий! — Меценат быстро встал и заскользил (не могу придумать более подходящего слова) по комнате ко мне. Его серьги звенели, и до меня донёсся его запах — смесь мускуса и розы, который показался мне слишком сильным и неприятным. — Ну наконец-то! Я так счастлив тебя видеть, мой милый мальчик!

По тому, как крепко он обнял меня за плечи, я с замиранием сердца понял, что он разыгрывает радушного хозяина, но сделал скидку на обстоятельства.

— Я полагаю, ты знаешь Варрона? — Конечно, я не знал, но Меценат был так настроен, что я не стал возражать. Я кивнул, а Варрон что-то промычал. — А это, — Меценат сделал паузу, чтобы произвести большее впечатление, — это наш Особенный Гость, который просто умирает от нетерпения познакомиться с тобой.

Молодой человек перевёл взор и пристально посмотрел мне в лицо. Не могу описать или проанализировать тот первый взгляд, который остановил на мне Октавиан. Это был взгляд... соучастника? хозяина? собственника? Все вместе. Определённо очень задевающий и очень выбивающий из колеи взгляд. Его глаза сами по себе приковывали к себе: тусклые, блёкло-голубые, почти серые, а за ними... ничего. Буквально ничего. Они были словно два замерзших озерца в бесплодной пустыне горных снегов — пугающие своей пустотой.

Октавиан улыбнулся. У него были редкие и неровные зубы. На таком лице они выглядели насмешкой, как кривые ноги у статуи Аполлона.

— Вергилий. Рад наконец-то познакомиться с тобой. — Он не протянул мне руки. Я, заикаясь, что-то ответил. Что именно, так никогда и не мог вспомнить.

Октавиан показал на свободное место слева от него.

— Сядь рядом со мной. Пожалуйста.

Меценат подвёл меня к ложу и уложил, как тряпичную куклу. Неизвестно откуда появились рабы. Я машинально протянул руки и почувствовал, как они льют на них прохладную воду.