Чтение онлайн

– Это верно, мы давно уже собираемся повести скот на базар, - подхватил Кубайра.
– А бумажка нам крайне нужна, без нее ехать в город нельзя. Недавно я разговаривал с людьми из Уйректы-Куля, так они ни в коем случае не советуют ехать в город. Отберут, говорят, у тебя лошадь и дадут бумажку: "Взята в армию". А зачем нам, степным людям, бумажка, нам конь нужен. Это все равно что ты сейчас снимешь с меня шапку, а взамен выдашь бумажку. Скажи, разве бумажка заменит мне шапку? Нет, конечно. Так что давай нам, старшина, такое разрешение с печатью, чтобы никто в городе нас не тронул.

Жол молча, исподлобья поглядывал на Кадеса и Кубайру. Молчали и оба военных.

– Как будет платить налог Каипкожа?
– сокрушенно покачал головой Асан.
– Ведь у него всего-навсего во дворе одна старая кобыла. Хорошо, если удастся продать ее, а то отберут и ни копейки не заплатят...

– Да, Каипкожа в очень тяжелом положении, почти при смерти, - добавил Кадес.
– Умрет старик, если его единственного сына заберут на службу!..

– Есть ли на этом свете страна, где с людей не берут налоги? воскликнул Асан. Это была его заветная мечта.

– Довольно разговоров, - грубо оборвал Асана рыжебородый, щелкнув камчой по голенищу сапога.
– Слушайте: если послезавтра не сделаете, что велено, не ждите от меня добра!

2

Глядя на молодую, только что народившуюся луну, плывшую рожками вверх по синему вечернему небу, старики сокрушенно покачивали головами: "Засушливый месяц будет, жаркий!.." Предсказания стариков сбылись: за весь месяц не появлялось в небе ни одной тучки, ни разу не было дождя, даже росы не выпадали, зато солнце палило неимоверно сильно, словно кипятком обливало притихшую степь.

Начало знойной поры лета совпало как раз с окончанием уразы. Небо выцвело, стало неприветливым, белесым, мутным, развеялись устели-поле, выгорел типчак, темная полынь стала светло-бурой. По вечерам, когда к аулам сгоняли скот, над юртами поднимался серый туман пыли. Иногда налетали степные вихри, и тогда столб пыли поднимался высоко в небо и надолго застывал в одном положении.

В полдень, в самые знойные часы, атаны* с крутыми горбами и верблюдицы устремлялись к золе и пыли. Защищаясь от назойливой мошкары и мух, они беспрерывно махали головами. Животные разыскивали потухший костер или старый, давно заброшенный очаг, разгребали золу своими огромными ступнями и ложились в нее, переворачиваясь то на один, то на другой бок. Если не было поблизости затухших очагов, верблюды ложились в дорожную пыль.

______________

* Атан - кастрированный двугорбый верблюд.

Кобылицы, спасаясь от жары и оводов, сходились к жели, здесь же рядком располагались жеребята. Овцы сбивались в кучи, целыми гуртами неподвижно стояли они, опустив вниз голову и покачиваясь, издали они похожи на оре*, застланное сплошными рядами курта. В аулах тихо, словно замерла жизнь. Лишь изредка появляются женщины с кожаными конеками**, наполненными сладковатым кобыльим молоком. В жару люди отсиживаются в юртах и пьют прохладный кумыс, ведут степенные беседы и только с наступлением вечера выходят в степь.

______________

* Оре - навес для сушения курта.

** Конек - посуда из кожи, предназначенная для дойки кобыл.

Хаджи Жунус велел приподнять кошму, прикрывавшую низ юрты, и потолще застелить пол свежим, зеленым тростником. После того как все было исполнено, Жунус вошел в юрту, снял с себя верхнюю одежду и, оставшись в нижнем белье, лег на разостланное тонкое одеяло. Под локоть он подложил мягкую пуховую подушку. Лежа на боку, он задумчиво расчесывал своими холеными пухлыми пальцами почти седую редкую бороду. Тростниковая подстилка и небольшой сквозняк приятно освежали в юрте воздух. Хаджи потягивался от удовольствия, поглаживая круглый, внушительный живот.

Так старик Жунус спасался от зноя во время изнурительной сорокадневной летней жары. Тростниковую подстилку сменяли в его юрте два раза в день. Тяжелые зеленые снопы тростника приносили с реки младший брат Жунуса Бекей и старший сын Нурым. Они безропотно выполняли эту обязанность, словно религиозный обряд.

Хаджи не был тщеславным, но любил когда к нему обращались с почтением, соглашались с ним, говоря: "Вы правильно сказали, хаджи-еке!" Не терпел старик Жунус, когда ему перечили, но и не уважал льстецов с их поклонами и сладкими речами.

Теперь, лежа на свежем тростнике и наслаждаясь прохладой, хаджи думал о том, какая будущность ожидает его сыновей. Он любил их крепкой отцовской любовью, заботился об их образовании, делал все, чтобы выросли они настоящими, умными джигитами, но в сердце старика вкрадывалась какая-то смутная тревога - неспокойно было в степи, народ волновался, предчувствуя большие перемены. "Может быть, они станут такими умными и всеми уважаемыми учителями, как Хален, может быть - адвокатами, как Бахитжан?.. Может быть... Но где теперь им учиться? В Петербург закрыт проезд, в Оренбург - тоже, и даже в Теке сейчас ехать далеко не безопасно. Кругом одни раздоры... мысленно рассуждал Жунус.
– Правительство в Кзыл-Уйе и не думает об учении детей. Если так пойдет дальше, то, пожалуй, сбудутся слова Халена: "Ханское правительство ни за что не сможет создать валаят!.."*

______________

* Валаят - государство.

– Хален умно толкует, - вслух заключил хаджи.

– О чем он умно толкует?
– спросила Балым. Она сидела в теневой стороне юрты возле самой решетки и сучила нитки.

– Это я просто так сказал, - спохватившись, недовольно буркнул хаджи.

Балым, окончив сучить нитки, достала иголку и попросила сына:

– Адильжан, твои глаза острее, продень, пожалуйста, нитку в иголку!

Мальчик сосредоточенно мастерил удочку, свивая из жестких длинных волос, надерганных из конского хвоста, леску. Он даже не посмотрел на мать насупил брови и еще сильнее запыхтел, недовольный тем, что его отрывают от "серьезного дела". Балым держала в протянутой руке иголку и нитку. Адильбек нехотя отложил незаконченную леску, лениво поднялся и подошел к матери.

– Гляди-ка, как штаны-то порвал! Неужели ты не можешь подобрать их повыше? Посмотри на других ребятишек, какие они аккуратные, а ты?! Снимай, заштопаю сейчас, - сказала Балым, глядя на изорванные штанишки сына.

– Подожди, мама, мне некогда, - возразил Адильбек.

– Чего ждать, что значит некогда?.. Неужели тебе нравится ходить оборванцем? Снимай сейчас же, починю, - уже строже добавила мать.

– Да как же я буду сидеть без штанов?
– упрямился мальчик.

– Ничего, посидишь. Накинь пока на себя бешмет Али-бека, - настаивала Балым.

Мальчик проворно скинул с себя штаны из кумачового ситца с изорванной до бедра правой штаниной и, скомкав их, бросил матери.

– Тише, тут котел с молоком стоит!
– сердито прикрикнула Балым на сына. Она обернулась, подняла упавшие рядом с котлом Адильбековы штанишки и принялась чинить.

Адильбек, обидчиво надув губы, снова вернулся к своему "серьезному делу". Старик Жунус, искоса поглядывая на своего сына - упрямого и озорного мальчишку, улыбался.

– Где ты набрал конского волоса?
– вдруг строго спросил он.