Чтение онлайн

— Порой Ваши подсказки своевременны, — сказал я, зная, что ей будет безмерно приятно это услышать.

— А порой, знаете, Ваш скепсис, он просто не знает границ! — как обычно, Анна не поняла, что это был комплимент, и решила, что я снова дразню ее.

— Я материалист, — ответил я ей. — И верю лишь в то, что могу увидеть и могу осязать.

— А привязанность? — спросила Анна взволнованно. — Симпатия? Любовь? В них Вы верите? Ведь они же существуют, хоть Вы и не можете их осязать!

Я посмотрел на нее очень серьезным и долгим взглядом. Любовь тоже можно чувствовать и осязать. Она просто еще не знает об этом. А я знаю. И даже могу показать, в той степени, к которой осмелюсь.

— Ну почему же? — спросил я ее.

И позволил себе то, о чем минуту назад только мечтал.

— У вас, по-моему, руки замерзли.

Я снял перчатки и осторожно взял в руки ее холодную ладошку. Ласково спрятал ее в своих теплых руках. Наклонился, подышал, нежно согревая.

И, выпрямившись, посмотрел ей прямо в глаза.

Она не улыбалась уже. Смотрела на меня огромными изумленными глазами, в которых плескалось… так много. Растерянность, неверие, неуверенность, смущение.

Я так долго отталкивал ее от себя, что теперь она боялась поверить тому, что видела и чувствовала.

И это было хорошо. Потому что я и сам боялся поверить. Боялся даже словом обозначить то, что чувствовал к ней.

— Ну, я пойду, пожалуй, — смущенно сказала Анна. — Меня там Ваня ждет, и заниматься нам нужно.

— Да-да. Конечно, — сказал я, отпуская ее руку.

Она повернулась, пошла к дому.

Я не выдержал, окликнул ее:

— Анна Викторовна!

Анна повернулась ко мне резко, будто ждала, что я ее позову, что скажу еще что-то.

— Всего доброго, — сказал я ей с улыбкой.

— Всего доброго, — улыбнулась она мне в ответ и скрылась в доме.

Я одним движением запрыгнул в коляску и приказал трогать. Улыбаться я так и не перестал. Меня переполняло ощущение безграничного счастья. И ожидание чуда. Неужели чудеса все-таки возможны?..

====== Десятая новелла. Сицилианская защита. ======

Утро того дня было просто отвратительным. Я проснулся с сильной головной болью, остро ощущая все последствия своей вчерашней невоздержанности. Вчера вечером я развлекался шахматной игрой с Ферзем, петербуржским карточным шулером, задержанном нами по доносу осведомителя несколько дней назад. Ферзь, несмотря на свою профессию, оказался весьма приятным собеседником, а главное, фанатичным и искусным шахматистом. А поскольку отсутствие хорошего партнера по шахматам было единственным, с чем я не смог примириться в Затонске, я отдыхал душой. Да и телом позволил себе слегка расслабиться, приняв некоторое количество коньяку. Но, судя по тяжести в голове, похоже было, что несколько увлекся. Увы, каким бы ни было мое состояние, от работы оно меня не освобождало. Так что я отправился в управление, пребывая в отвратительнейшем настроении.

В управлении царил хаос и едва ли не паника. Все бегали с перепуганными лицами. И только дежурный мирно спал на своем месте, уронив голову на руки. Решив, что отругаю его позже или вовсе предоставлю это удовольствие Трегубову, я вошел в участок.

Там ко мне сразу бросился Коробейников, пребывающий в высшей степени испуганного волнения:

— Яков Платоныч! У нас происшествие, требующее Вашего безотлагательного внимания!

Он схватил меня за рукав, отвел, почти силой оттащил в сторону от городовых:

— Осмелюсь доложить, Яков Платоныч! Дежурный, проснувшись…

— Проснувшись? — перебил я его возмущенно.

— Так точно, — продолжил Коробейников, — проснувшись в шесть тридцать утра, обнаружил… Лучше Вам увидеть это.

Я последовал за Коробейниковым. Судя по его реакции произошло и в самом деле что-то неординарное. Как не вовремя! Сегодня бы мне происшествий не хотелось.

Но действительность превзошла все мои ожидания. Это было не просто происшествие. Это больше походило на катастрофу. Я смотрел — и не верил своим глазам. В камере Ферзя все было так, как я и помнил по вчерашнему вечеру. Так же стояла на столе шахматная доска с расставленными фигурами. Так же сидел на койке арестованный. Только вот был он абсолютно, безнадежно мертв. И доктор Милц уже его осматривал.

— Смерть наступила в результате удара в висок, — отчитался доктор. — Орудие убийства мы не нашли.

— Когда? — спросил я, преодолевая ошеломление.

— Судя по температуре тела, я полагаю, часов шесть-семь назад, — ответил Александр Францевич, — но точнее я скажу после вскрытия.

— Где второй дежурный? — спросил я Коробейникова.

— Ночью ушел, — ответил тот. — Жена рожает.

— Что?!

— Но Вы сами его отпустили! — изумился Коробейников.

— Как отпустил?

— Ну, мальчишка прибежал, сказал, тяжелые роды, — осторожно пояснил Антон Андреич. — Вы отпустили.

Мало того, что у меня голова раскалывается, так еще и провалы в памяти?! Да уж! Переборщил я с отдыхом, ничего не скажешь.

— Да, помню… — сказал я не слишком убедительно.

— До этого играли в шахматы с арестантом. — продолжил на всякий случай рассказывать мне вчерашний вечер Коробейников.

— Да помню я! — озлился я на него.

Коробейников потупился. Так, нужно срочно взять себя в руки. Злиться здесь следует на себя. А с ситуацией нужно срочно разбираться.

— Сделайте фото, — распорядился я. — Шахматы не трогать. И дежурного ко мне в кабинет.

Дежурный был тот самый, который спал сегодня утром у двери, не сменился еще. Я подавил желание отвязаться еще и на него и, предложив ему присесть, приступил к расспросам:

— Когда обнаружил убитого?

— В шесть тридцать, пошел проверить, — ответил он, даже сидя на стуле умудряясь удерживать стойку смирно, явно чувствуя себя провинившимся.

— А до этого спал? — спросил я.

— Спал, — вздохнул городовой и потупился.

— А когда я ушел?

— В час тридцать, — четко ответил он.

Черт, что же с головой? Не помню ничего!

— Ключи от камеры я тебе отдал? — спросил я дежурного.

— Так точно.

— Ну и камеру я закрыл, разумеется? — продолжал я расспросы.

— Само собой! — ответил он, — Вы же не могли ее не закрыть.

— Ну да, — согласился я. — А ты, конечно, пошел и проверил, как там арестант?

— Вот это нет, Ваше Высокоблагородие, — признался он смущенно. — Не проверил.