Чтение онлайн

Во время сна мой духъ часто залеталъ впередъ за тринадцать столтій и часто взывалъ къ тмъ, кого зналъ въ этомъ исчезнувшемъ для меня мір. Чаще всего я взывалъ къ имени той, которую любилъ тамъ, въ исчезнувшемъ для меня девятнадцатомъ столтіи. Сэнди часто слышала этотъ умоляющій крикъ, срывавшійся съ моихъ устъ. Она знала, что это не относилось къ нашему ребенку, а къ моему потерянному другу. Однажды она проснулась и, улыбаясь, сказала мн:

— Имя той, которая была такъ дорога теб, сохранено здсь, и составляетъ музыку для нашего слуха! Теперь поцлуй меня за то, что я съумла дать имя нашему ребенку.

— Знаю, моя милочка, какъ это было великодушно съ твоей стороны; но мн хотлось бы изъ твоихъ устъ услышать это имя и тогда эта музыка будетъ еще сладкозвучне.

Она была очень обрадована и сказала:- Гелло-Централь!

Первый разъ услышавъ форму привтствія, употреблявшуюся при телефонахъ, она была этимъ крайне поражена, но не обрадована. Я ей сказалъ, что это длается по моему приказанію: подобная формальность должна всегда практиковаться при телефонахъ въ воспоминаніе о моемъ потерянномъ друг и его маленькой тезк. Это была неправда; но я хотлъ чмъ-нибудь утшить Сэнди.

Боле двухъ недль мы ухаживали за нашей малюткой и для насъ ничего не существовало за предлами дтской. Но скоро мы получили свою награду. Ребенокъ сталъ поправляться. Но какъ было выразить наше чувство. Признательность? Нтъ, это былъ неподходящій терминъ. Но, кажется, и не подыщешь такого термина. Это нужно испытать самому; вы, ухаживая за вашимъ больнымъ ребенкомъ, видите, какъ онъ направляется по пути къ обители Тней и вдругъ сворачиваетъ съ этой мрачной дороги и снова возвращается къ жизни, и его крошечное личико озаряется свтлой и радостной улыбкой.

И вотъ мы опять вернулись къ событіямъ вншняго міра. Одна и та-же мысль мелькнула въ голов, какъ у меня, такъ и у Сэнди; мы посмотрли другъ другу въ глаза: прошло боле двухъ недль, а нашъ корабль не возвращался обратно.

Я тотчасъ отправился къ своей свит. Я видлъ по ихъ лицамъ, что вс они были въ какомъ-то тревожномъ состояніи. Я выбралъ себ провожатыхъ и вс мы понеслись на лошадяхъ за пять миль, чтобы посмотрть на море съ вершины холма. Но гд теперь мои торговыя суда, представлявшія такой живописный видъ съ ихъ разввавшимися блыми флагами? Они исчезли вс до одного! Не видно ни парусовъ, ни струй дыма — все вымерло. Мертвая тишина царитъ теперь здсь, на этомъ, когда-то оживленномъ морскомъ пространств.

Я вернулся домой грустный и недовольный, но никому не сказалъ ни слова. Только Сэнди я сообщилъ эти печальныя новости. Мы никакъ не могли объяснить себ, что бы это значило? Было-ли тутъ вторженіе? Землетрясеніе? Зараза? Неужели вся нація была стерта съ лица земли? Но загадывать было безполезно.

Я долженъ былъ хать самъ. Я выпросилъ у короля "корабль", который по своей величин былъ не боле парового баркаса.

Но какъ было тяжело разставаться! Я цловалъ и ласкалъ ребенка и не могъ отъ него оторваться. Посл ея двухъ-недльной болзни я въ первый разъ держалъ ее въ своихъ объятіяхъ и это, быть можетъ, было въ послдній разъ. Но воспоминаніе объ этихъ послднихъ ласкахъ я унесу съ собою и это будетъ для меня утшеніемъ.

На слдующее утро я уже приблизился къ Англіи, меня окружало море и я предавался своимъ грустнымъ мыслямъ. Въ Дуврской гавани стояли суда безъ парусовъ и нигд не было видно ни признака жизни. Это было воскресенье. Въ Кэнтербюри также вс улицы были пусты; все какъ-то было странно; даже не видно ни одного патера и не слышно звона колоколовъ. Повсюду царила мертвая тишина. Я никакъ этого не понималъ. Наконецъ, на слдующемъ углу этого города, я встртилъ небольшую погребальную процессію — только семья покойника и его близкіе друзья шли за гробомъ — и тутъ не было священника; это были похороны безъ колокольнаго звона, безъ зажженныхъ факеловъ; тутъ близко стояла и церковь, но она была заперта; они прошли мимо нея, плакали, но не смли войти въ нее. Я взглянулъ на колокольню; колоколъ былъ покрытъ чернымъ, а его языкъ привязанъ. Теперь я все понялъ! Я зналъ, какое бдствіе постигло Англію. Вторженіе непріятеля? О, нтъ, это было бы ничто въ сравненіи съ тмъ бдствіемъ, которое обрушилось на всю страну! Это былъ интердиктъ.

Я не сталъ предлагать никакихъ вопросовъ; да мн и не къ чему было этого длать. Это была папская кара; мн слдовало переодться и быть какъ можно осторожне; одинъ изъ моихъ слугъ одолжилъ мн пару платья и, когда мы вышли изъ города, я переодлся и продолжалъ путешествіе одинъ; я боялся рисковать сообществомъ.

Это было ужасное путешествіе. Всюду царила глубокая тишина. Даже и въ самомъ Лондон. Торговля прекратилась; люди не разговаривали между собою и не смялись; не ходили ни группами, ни попарно; они шли одиноко, каждый человкъ самъ по себ, съ опущенными головами и со страхомъ и ужасомъ на сердц. На башн были недавніе слды военныхъ дйствій. Дйствительно многое случилось во время моего отсутствія.

Я хотлъ ссть на поздъ въ Камелотъ. Но, увы! На станціи было такъ же пусто, какъ въ пещер. Мн пришлось идти пшкомъ. Мое путешествіе въ Камелотъ было повтореніемъ того, что я уже видлъ. Понедльникъ и вторникъ ничмъ не отличались отъ воскресенья. Я пришелъ въ городъ уже ночью. Камелотъ былъ прекрасно освщенъ электричествомъ, но теперь тамъ царила непроглядная тьма. Мн казалось это чмъ-то символическимъ, я понялъ, что паписты наложили свою властную руку на вс мои попытки идти по пути прогресса. Въ этихъ темныхъ улицахъ не было признака жизни. Я шелъ съ тяжелымъ сердцемъ. Громадный замокъ неясно выдлился черною массою на вершин холма, но и тамъ не было видно ни искры свта. Мостъ былъ спущенъ, широкія ворота открыты настежъ. Я вошелъ и меня никто не окликнулъ; только шумъ моихъ шаговъ былъ единственнымъ звукомъ, нарушавшимъ могильную тишину въ этихъ громадныхъ пустыхъ дворахъ.

Я нашелъ Кларенса сидящимъ въ его квартир и погруженнымъ въ грустныя размышленія; вмсто электричества онъ опять возобновилъ прежнюю маслянную лампу съ плавающею въ ней тряпкою, такъ что ему приходилось сидть въ полусвт и вс занавсы были плотно спущены. Онъ быстро вскочилъ съ своего мста и, подбжавъ къ мн, сказалъ:

— О, теперь это стоитъ билліонъ мильрэй, чтобы мн посмотрть на живого человка.

Онъ узналъ меня тотчасъ, точно я и не былъ переодтымъ. Это меня крайне испугало, какъ этому вполн можно поврить.

— Скоре разскажите мн обо всемъ, что случилось, — сказалъ я. — Какъ это все вышло?

— Да если бы здсь не было королевы Геневеры, то это не случилось бы такъ скоро; но все же это случилось бы когда-нибудь, поздне… Это случилось бы со временемъ изъ уваженія къ вамъ; но, къ счастью, это случилось изъ-за королевы.

— И изъ-за сэра Лаунсело?

— Именно такъ.

— Разскажите мн подробности.

— Я думаю, что вы замтили въ теченіе многихъ лт, что одна только пара глазъ въ-королевств не смотрла постоянно косо на королеву и на сэра Лаунсело…

— Да, глаза короля Артура.

— … и только одно сердце было чуждо всякаго подозрнія.

— Да, сердце короля; оно не способно было подозрвать друга въ чемъ либо дурномъ.

— Но, можетъ быть, король прожилъ бы до конца своихъ дней, ничего не замчая и ничего не подозрвая, но тутъ вмшалась одна изъ великихъ новыхъ реформъ — биржевой комитетъ. Когда вы собирались узжать, три мили отъ Лондона, Кэнтербюри и Дувра были готовы для рельсовъ, а слдовательно и можно было производить манипуляціи на бирж. Это была черная кошка и каждый это зналъ. Но что же длаетъ сэръ Лаунсело…