Чтение онлайн

— Конечно! Ты ведь должна быть достаточно информирована, чтобы принять ответственное решение,— с улыбкой сказал он.— У меня проблемы не с навязчивым неврозом, а с навязчивым чувством собственного достоинства, то-то и оно! Это распространенные предрассудки, вероятно ссенского происхождения, но я основываюсь на них.

Он не сводил с нее глаз. Теперь в них не было свинцовой тяжести, а только старая знакомая искрящаяся серость.

— Иди сюда, Пинкертинка.

Она покачала головой, но в то же мгновение невольно шагнула вперед, будто Лукас тянул за веревку. Остановилась уже у его колен. И тут она дождалась того, в чем он отказал ей там, у двери: он вдруг протянул к ней руки. Пинки без колебаний скользнула в его объятия, а оттуда на диван, заняв архетипическое место рядом с ним. Она почти лежала у него на коленях. Идеально.

— Этого ты хотела? — спросил Лукас.

Пинки не могла в это поверить. Не могла поверить, что он так близко. Ее бок чувствовал тепло его тела, ее грудь прижималась к восьмой пуговице герданской рубашки, а ее губы находились чуть ниже его грудной клетки. Его лицо возвышалось над ней. Достаточно было поднять руки и соединить их на его шее.

Так она и сделала.

— Не совсем,— заявила Пинки.— Ближе.

— Ты станешь меня проклинать, Пинкертина,— сказал Лукас.— Но я не перестраховщик, чтобы притворяться, что у тебя есть выбор.

Он резко притянул ее к себе.

— Рё Акктликс… Почему я не сделал этого раньше? — пробормотал он.

Его губы опустились на губы Пинки. Холодные. Пахнущие виски.

Ей всегда нравился запах виски. Это было гораздо приятнее, чем на самом деле его пить — чем бороться с его жгучим вкусом, таким острым, что слезы наворачивались на глаза. Она боялась вкуса. Но теперь получила все и не должна платить. Ничто не обжигало язык и горло, когда она без всякой опасности вдыхала этот аромат с губ Лукаса. Таких мягких. Таких холодных. Скотч напоминал ей древний лес и вековые деревья, хотя она прекрасно знала, что данный дистиллят с лесом связывает разве что дубовая бочка. У каждого есть свои любимые иллюзии, которые мы заботливо взращиваем. С закрытыми глазами Пинки выстраивала еще одну — шаткую триумфальную арку гармонии, наспех возведенную на каменных колоннах того, что между ней и Лукасом Хильдебрандтом было уже давно, испокон веку и даже раньше. Она изо всех сил твердила себе, что это будет длиться вечно.

Никаких договоренностей. Колебаний. Пинки раздевала его в бешеном порыве, а ее дрожащие пальцы путались в бахроме герданской рубашки. Она знала и его тело — оно запечатлелось в ее памяти с тех времен, когда Пинки видела Лукаса в раздевалке без футболки,— и сейчас оно не изменилось, только созрело, достигло той формы, которая уже в то время была обозначена. Затем позволила раздевать себя. «Наконец,— думала она.— Я уже боялась, что ему так и не придет в голову».

Словно сплав, вылитый в формы, все представления об этом мгновении, которые она строила в своем сознании годами, наполнялись реальностью… но при этом брали и свое. Реальность определила их конкретную форму, навсегда изменила их и безжалостно отправила в небытие все неиспользованные остатки мечтаний. Из всех возможных вариантов остался один. Их первый раз произошел на диване — не на столе, не на ковре, не на балконе, не на лугу, не в домике Лукаса в Блу-Спрингс, не в такси и не в бассейне, то есть не в каком-либо из других подходящих мест, куда Пинки данное событие помещала в течение последних восемнадцати лет, когда предавалась мечтам. Было хорошо. Умиротворяюще. Успокаивающе.

Неиспользованные пути закрылись.

Они лежали рядом обнаженные, все так же на диване (зачеркнуто: гамак, пляж и шкура перед камином), а в стакане Лукаса звенели кубики льда (зачеркнуто: шампанское, сурр, карамельный ликер, портвейн и маргарита). Стояла тишина (зачеркнуто: Шопен, Гершвин, две ню-метал-группы и классический рок). Затем Лукас приподнялся на локте, выудил из стакана кусочек льда и коснулся им ее кожи. Пинки глубоко вдохнула. Она лежала будто парализованная, оцепеневшая от острого возбуждения, пока он нежно, дразняще и неторопливо рисовал изящные изгибы ссенского знака между возвышенностями груди, верхней частью грудной клетки и плоской долиной живота. Надо же, такая пикантность никогда в жизни не пришла бы ей в голову. Она не могла отвести глаз от его руки. Не могла пошевелиться. Ритуальность каждого движения Лукаса гипнотизировала ее.

— Исповедь на корабельном ссеине,— улыбнулся он и провел последнюю черту до самого ее плеча.— Не каждый может вот так запросто ее прочитать — уж поверь! В конце концов, ее никто и увидеть не сможет. Но какое имеет значение то, что видят глаза? Самые важные вещи происходят втайне. Ты никогда не смоешь с себя этот знак, Пинкертина. Даже песком и щеткой. Теперь ты моя.

Оставшимся льдом он медленно обвел свои губы. И положил его себе на язык.

Пинки была очарована. «Таинство,— промелькнуло у нее в голове.— Он сделал из этого мессу».

Она не решалась нарушить молчание, опасаясь, что любое слово прозвучит поверхностно… но, видимо, бесполезно было пытаться выказать показное уважение, потому что Лукас тут же выпрямился, спустил ноги с дивана и начал одеваться. Это уже не напоминало церемонии. Он застегнул штаны — слишком свободно сидящие — и потянулся за герданской рубашкой. Потом снова сел рядом с Пинки. Его губы сжались в невеселой улыбке.

«Мысленно готовит заключительную речь,— с ужасом поняла Пинки в тот же момент.— Иначе и быть не может. Он думает, как бы потихоньку отослать меня».

— И теперь ты меня выгонишь! Чем они заслужили? — выпалила она до того, как успела хотя бы пару мгновений подумать.— Шэрон, Леа и эта… как там ее…

Она начала заикаться.

— Что у них было такого, чего нет у меня, раз они могли быть здесь с тобой?

— Что, извини?!..

На лице Лукаса промелькнуло неподдельное удивление. В ужасе Пинки прижала руку ко рту.

— Прости,— выдавила она.— Я… я не это имела в виду. Я не хотела…

Ее охватило смущение; она больше не могла просто лежать, тем более обнаженной. Потому села и поспешно схватила свою одежду.

— Это… Это было грубо, да? Прости, Лукас. Я всегда сначала говорю, а потом думаю. Похоже, я снова навязываюсь,— с несчастным видом пробормотала она.

«Теперь он упрекнет меня в недостатке самоуважения,— подумала она.— Катастрофа. Боже. Почему я постоянно творю ужасные вещи?!»

Лукас покачал головой. Со вздохом он откинулся на спинку кресла и сцепил руки на затылке. Но не стал читать ей проповеди.

— Ну, Пинкертинка, тот же вопрос ты можешь задать наоборот,— произнес он.— Чего не было у них, что есть у тебя, раз они здесь не остались. Или же — чего нет у меня.

Он помедлил. По ней быстро скользнул его взгляд: серебристая серость.

— Иногда мы не осознаем причин, но они существуют,— добавил он.— Я как раз спрашивал себя, как так вышло, что я ничего не предпринял, если ты нравилась мне всю жизнь. И вот мы здесь. Я больше беспокоился о тебе, чем о других женщинах. А еще я боялся, что если я однажды приведу тебя сюда, то позже мне придется смотреть, как ты уходишь из этого дома, и не был уверен, что смогу пережить нечто подобное.

Такое признание! И будничным тоном — вот так, между делом! Пинки хватала ртом воздух.

«К такой трепетной беспомощности, которую вы тут без конца проявляете, у Лукаса как раз слабость»,— вдруг зазвучал в ее ушах ироничный голос отца Лукаса. Это воспоминание совершенно ее парализовало. Еще одна причина, по которой она молчала.

Лукас повернулся к ней. Она понятия не имела, что он прочитал на ее лице, но в любом случае это заставило его протянуть руку и переплести свои пальцы с ее.