Чтение онлайн

Когда рота Есимуры высадилась на остров, у них тоже сразу вошло в моду гадание «Коккури-сан». Не то чтобы в него серьезно верили - просто это была как бы мольба о помощи.

Есимура вовсе не думал, что пленные живут без всяких волнений. У многих на лицах можно было прочесть глубокую печаль, такую же, как и у него самого, и таких было немало. Однако Есимуре было странно видеть, что у иных людей, находившихся здесь месяц или более, вид такой, будто на душе у них - ни облачка. Конечно, Кубо - это особая статья, но почему же так спокойны люди, которые вовсе не были сознательными дезертирами, - вот что Есимуре хотелось бы знать. Как-то раз он спросил об этом у Кубо.

–  Господин командир подразделения считает, что я исключение? Я страдаю не меньше других. Казалось бы, я не должен испытывать никаких душевных мук, поскольку сам, но собственной воле, сдался в плен, однако на душе у меня тоже неспокойно.

–  Да? Вот уж никак этого не скажешь по вашему виду.
– Есимура задумался, опустив голову.

–  Просто я стараюсь выкинуть из головы ненужные мысли. Потому что все это суета сует.

–  Суета сует?
– Есимура с удивлением уставился на Кубо.

–  Ну да! Я считаю, что это в некотором роде забота о своей репутации. Ни я, ни вы, господин командир подразделения, не думаем, что совершили преступление, сдавшись в плен. Вы, наверно, считаете, что у вас не было другого выхода в этой ситуации. Не так ли? И другие думают так же. Однако японская армия и общество совсем по-другому относятся к этому. Они жестоко наказывают пленных. И я начинаю думать, что все боятся именно этого - боятся общественного мнения, хотя вины за собой не чувствуют. Этот страх перед обществом, боязнь бесчестья - общая наша боль. Все это я и стараюсь подавить в себе.

Есимура вспомнил, что то же самое говорил ему и Арита в тот день, когда они попали в плен, и подумал, что в рассуждениях Кубо есть доля истины.

–  А что толку, если ты сам освободишься от ощущения позора, а в народе оно останется? Разве только для самоутешения… - заметил Есимура.

–  Нет, вы не правы, - сказал Кубо.
– Наказание за плен само по себе безнравственно. Мы хорошо поняли это здесь, в лагере. Мы не только не должны страшиться кары за то, что не по своей воле оказались в плену, - мы обязаны бороться с такими настроениями.

–  Бороться?
– Есимура в раздумье склонил голову.

В это время к ним приблизился охранник, который ходил вдоль проволочной изгороди, - он что-то сказал Кубо. У этого солдата был удивительной формы - орлиный - нос. Есимура никогда прежде не видел такого.

–  О чем это он?

–  Да так, пустяки, - ответил Кубо.
– Из Австралии пришла газета «Дейли уоркер», спрашивает, не зайду ли я за ней.

–  А что это за газета?

–  Орган австралийской компартии.

Услышав это, Есимура даже вздрогнул - как может Кубо упоминать о компартии, да еще таким небрежным тоном! В лагере кое-кто осуждал Кубо, его называли «красным». Есимура не собирался подпевать им, однако, услышав о том, что Кубо читает коммунистическую газету, был потрясен.

–  А что, у них и в армии коммунисты есть?

–  Конечно, - ответил Кубо.
– Не много, по-видимому, но есть. И в этой части есть двое. Когда я служил в штабе дивизии, мне приходилось переводить документы, захваченные у австралийцев. Я очень удивлялся: среди них часто попадалась газета «Дейли уоркер». А когда прибыл сюда, убедился, что они свободно читают такие газеты.

–  Гм… - хмыкнул Есимура.

Ему было трудно даже осмыслить все это: когда он у себя на родине учился в торговом училище, тех, у кого находили коммунистические листовки, немедленно хватали и отправляли в тюрьму. Как все здесь не похоже на Японию!

Есимуре и в голову не приходило, что он должен сторониться Кубо только потому, что тот был «красным». Ему очень хотелось узнать, что этот Кубо думает о плене, поэтому он снова вернулся к началу разговора:

–  Я иногда говорю с фельдфебелем Такано о том, можно ли считать плен бесчестьем. И знаете ли, у фельдфебеля совсем иной взгляд на эти вещи.

–  Да, он особенный человек, - сказал Кубо.
– Я считаю, что Такано - замечательная личность.

Есимура с изумлением уставился на Кубо.

–  Пленным, как я уже говорил, свойственно чувство страха перед военным трибуналом и общественным мнением, хотя они сами и не считают, что совершили тяжкое преступление. Фельдфебель Такано, наоборот, остро чувствует свою вину. Из-за этого-то он и страдает. Таких, как он, даже среди офицеров немного. Я-то хорошо их знаю. И ни одного из них я не сравню с фельдфебелем.

–  Я тоже считаю фельдфебеля Такано замечательным человеком. Но как вы можете хвалить его, с вашими-то взглядами? Его точка зрения прямо противоположна вашей, и он, как видно, все еще не простил вас…

–  Взгляды взглядами, а человек он прекрасный.

–  И я, знаете ли, в последнее время стал думать, что вынужденный плен - это вовсе не бесчестье, как это принято считать в японской армии. Вы, наверно, видели фотографию в журнале - встреча австралийских пленных, вернувшихся из Германии. Хотелось бы мне, чтобы у нас так же относились к пленным. Но, с другой стороны, я хорошо понимаю и фельдфебеля Такано - язык не повернется защищать пленных, если ты сам сдался в плен, когда армия еще сражается. В общем, я совсем запутался.

–  Я вот что думаю о господине фельдфебеле, - сказал Кубо.
– Он воплощение воинского духа нашей армии, но это совсем не то, что офицеры кадетской школы, такие, как, например, поручик Харадзима, - ходячие образчики воинской дисциплины и верности долгу. Фельдфебель Такано совсем иной человек - у него сильно развито чувство ответственности. Он понимает свой долг как заботу о подчиненных и ответственность за них. А офицеры из кадетской школы возвели воинский долг в догму и стараются навязать эту догму нижним чинам. Так ведь? Они думают лишь о себе, о верности долгу, а о подчиненных забывают. Вот в чем отличие. Я полагаю, вам не нужно говорить о том, что основная заповедь японского солдата - верность императору и абсолютное подчинение вышестоящим. Вот откуда в нашей армии столько напыщенных пустых бахвалов вроде этих офицеров из кадетской школы. Такано и ему подобные составляют исключение. Я думаю, здесь, в лагере, вы особенно ясно осознали, какой закоснелый формализм, какие нелепые порядки царят в японской армии. Не так ли? И мне кажется, фельдфебель Такано - жертва всего этого, по-иному, чем мы, но все-таки жертва.

–  Жертва?
– прошептал Есимура.
– Не знаю уж, кем его считать, только фельдфебель - человек, искрение преданный воинскому долгу. А этих надутых офицеров, о которых вы говорите, он всегда недолюбливал. Значит…

–  Значит, и вы говорите, что фельдфебель не из тех, кто слепо следует догме, потому что уверовать в эти принципы было бы для него трагедией.

Есимура молчал, не совсем понимая, что хочет сказать Кубо. Его раздражало, что разговор все время уходит от проблемы, которая его волновала. Однако он и сам не очень-то хорошо понимал, в чем, собственно, состоит эта проблема. Есть мерзкие офицеры - ходячее воплощение идей, которыми руководствуется японская армия, и их, может быть, действительно немало, но есть и другие.