Чтение онлайн

Тот запах. Он ударил в нос, едкий и плотный, как физический удар. Дым, жир, пот, влажная шерсть и что-то кислое — возможно, квашеная капуста или забродивший напиток. Меня вела та самая женщина, Ингa, как я позже узнала ее имя, и ее пальцы все так же сжимали мой рукав с смесью страха и решимости. Мы вошли в длинный дом.

Это было огромное помещение, протяженное и темное, с земляным полом и высокими потолками, скрытыми в клубах дыма, который клубился под самой крышей, ища выход через отверстие в центре. А в центре всего этого — очаг. Не камин, а настоящий костер, сложенный из камней, над которым на массивной железной цепи висел чан, от которого и шел тот самый душистый, мясной запах. Вокруг суетились женщины, десятки рук мелькали в полумраке: кто-то месил тесто на огромном столе, кто-то чистил корнеплоды, кто-то перебирал зерно.

Ингa толкнула меня вперед, к группе женщин, сидевших на низких чурбаках с корзинами грязной, узловатой моркови и свеклы. Она что-то быстро и сердито сказала, тыча пальцем то в меня, то в овощи, то в свой рот. Жесты были более чем красноречивы: «Работай — получишь еду».

Меня оставили там, под любопытными и недружелюбными взглядами. Я медленно опустилась на свободный чурбак, взяла в руки скребок и корявую морковку. Руки дрожали. Но это была знакомая дрожь. Не от страха перед сверхъестественным, а от адреналина перед открытием смены в «Старбаксе», когда перед тобой выстраивается очередь в двадцать человек, а кофе-машина капризничает. Здесь не было эспрессо-машин, но принцип был тот же: скорость, эффективность, автоматизм.

Я сделала глубокий вдох, отключила панику и включила режим «бариста на грани нервного срыва». Мои пальцы, еще не отошедшие от вчерашнего копания в земле, заработали сами. Быстро, почти машинно. Я чистила одну морковку за другой, складывая очистки в одну корзину, а чистые овощи — в другую. Ритм нарастал. Скребок стал продолжением руки.

Заметила, что взгляды из любопытных стали недоуменными, а потом и откровенно пораженными. Женщины вокруг меня работали медленно, методично, с долгими паузами для переругиваний. Я же молча выкладывала чистые корнеплоды в корзину с такой скоростью, что она наполнялась на глазах. Потом я переключилась на свеклу, и тут пришлось быть аккуратнее, чтобы не забрызгать все вокруг багровым соком.

Потом одна из женщин, краснолицая и дородная, сердито что-то крикнула в сторону чана и показала на помешивающую ложку. Девушка, помешивавшая похлебку, выглядела уставшей и измученной жаром огня. Не думая, я встала, взяла у нее из рук огромную деревянную ложку и принялась мешать. Равномерно, по часовой стрелке, следя, чтобы ничего не пригорело ко дну. Жар от очага был адским, но я лишь стиснула зубы и работала, снова поймав знакомый ритм — как будто взбиваю молоко для латте.

И тут в дверном проеме, в свете утра, появился он.

Он был огромным. Не просто высоким, а массивным, как скала. Его плечи были закрыты волчьей шкурой, голова не покрыта, и я увидела темные волосы, собранные у лица, и жесткие, суровые черты. Он стоял там, заполняя собой все пространство, и холодный утренний воздух, казалось, ворвался вместе с ним, заставляя пламя очага дрогнуть.

Его глаза, светлые и острые, как зимний лед, медленно обвели кухню, скользнули по женщинам, застывшим в почтительных позах, и наконец остановились на мне. На моей руке, сжимавшей ложку, на моем испачканном землей и свеклой лице, на моем чужом, слишком тонком платье.

Тишина стала абсолютной, давящей. Слышно было только потрескивание поленьев и частое-частое биение моего сердца где-то в горле.

Он не повысил голос. Он просто произнес слова, и они прозвучали низко, глухо и грозно, точно удар грома где-то совсем рядом, за стенами:

— Кто это?

Мое сердце просто остановилось. Этот взгляд был не просто взглядом начальника, заставшего тебя за личным звонком на работе. Это был взгляд хищника. Взгляд, который взвешивает, оценивает и принимает решения, от которых зависит жизнь и смерть. Моя.

Я сделала шаг назад, за спины других женщин, стараясь стать как можно меньше, невидимей, раствориться в дыму и тенях. Но было поздно. Он уже меня увидел.

Торвин — я сразу поняла, что это должен быть он, ярл — не сводил с меня глаз, но обратился к Ингe. Его вопросы были отрывистыми, резкими. Я не понимала слов, но тон был красноречивее любого перевода: «Что это за чужая штучка здесь делает? Кто ее пустил?»

Ингa что-то отвечала, ее голос звучал виновато и подобострастно одновременно. Она жестикулировала в мою сторону, потом к очагу, к овощам. Поняла одно: она оправдывалась. Объясняла, что я работаю.

Торвин слушал, не перебивая. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого, холодного презрения. Потом он медленно покачал головой и произнес несколько фраз, тихо, но так, что по спине побежали мурашки. Он говорил спокойно, почти устало, но каждое слово било по мне, как молот.

Он посмотрел на припасы, на котёл, на женщин, и его жест был однозначным: всего мало. Потом он указал на меня: лишний рот. И наконец, он махнул рукой по направлению к воротам и произнес слова, которые прозвучали как приговор: «…до первой снежной бури».

Меня выгонят. В лес. На холод. На смерть.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Нет. Нет-нет-нет. Я не умру здесь. Я не могу. Мой взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, хоть что-то, что могло бы меня выручить. И он упал на полку, где стояла груда старой посуды. Среди нее был разбитый глиняный кувшин — два крупных осколка и несколько мелких.

Я не думала. Действовала на чистом инстинкте. Рванулась вперед, протиснулась между замершими женщинами и схватила осколки. Все взгляды уставились на меня. Торвин нахмурился, его рука непроизвольно двинулась к рукояти ножа на поясе.

Я подняла обломки, показывая ему, потом сжала их вместе, изображая целый кувшин. Тыкала пальцем в трещины, потом в себя, в свой лоб, изображая мысль, потом снова в трещины. Я делала вид, что намазываю на них что-то невидимое, а потом снова крепко сжимаю, широко улыбаясь и показывая на воображаемый целый кувшин. Моя пантомима была ужасной, клоунской, но это было все, что у меня было.

— Я могу починить! — выдохнула я по-английски, забывшись. — Понимаешь? По-чи-нить! Сделать снова целым!

Торвин наблюдал за моим кривлянием с каменным лицом. В его глазах не было ни понимания, ни интереса. Была лишь усталая неприязнь к этому дурачеству. Я чувствовала, как горит от стыда и отчаяния каждое мое волокно. Вот-вот, и он махнет рукой, и меня выбросят прочь.

Но вдруг его взгляд на секунду задержался на моих руках. На моих пальцах, которые так ловко чистили овощи и мешали похлебку. Он видел, что эти руки умеют работать.

Он медленно, неохотно кивнул. Всего один раз.

— У тебя есть время до заката, — произнес он, и на этот раз я поняла каждое слово. Он развернулся и вышел, унося с собой давящую тишину.