Ярл для чужеземки
Шрифт:
***
Торвин чувствовал тяжесть каждого шага, отдававшуюся болью в теле. Не от ран — от ярости. Ярости на себя, на глупую случайность, на эту проклятую гору. Все шло как обычно. Вышли на северный склон, нашли свежие следы. И тогда небо обрушилось им на головы.
Не снег. Не дождь. Лавина. Небольшая, но коварная, сошедшая чуть выше по склону. Она не накрыла их, но заставила в панике отступать, бросив все снаряжение. Камни и грязная снежная масса перекрыли путь, ранив нескольких его людей. Пришлось возвращаться ни с чем, через южный склон, где их застала внезапная, слепая метель. «Большая белая тень». Так она это назвала. И она была права.
Каждое ее слово оказалось верным. Опасность. Не идти на северный склон. Он проигнорировал предупреждение, слепо уверенный в своем пути, и чуть не погубил своих людей.
Теперь он шел к ней. Не для благодарности. Нет. Его вела ярость от того, что какая-то чужеземка, какое-то непонятное существо, видит то, чего не видит он. Его гордость вождя была задета. Ему нужно было посмотреть ей в глаза. Увидеть, что там — знание? Удача? Или что-то еще, чего он боялся больше всего.
Он остановился перед ней, и казалось, от него исходил пар, как от разгоряченного скакуна. Запахло потом, холодным ветром и гневом.
— Там была лавина. — Его слова были отрывистыми, рублеными, словно выбитыми из камня. — Именно на северном склоне.
Он сделал паузу, его взгляд, тяжелый и пронзительный, впивался в нее, пытаясь прочесть малейшую реакцию. Искал обман, триумф, страх — что угодно.
— Мы не пошли туда из-за твоих слов. — Признание далось ему нелегко, оно прозвучало сдавленно, почти яростно. — Но нас застала снежная буря на южном.
Его голос понизился до опасного шепота, полного недоверия и какого-то почти физиологического неприятия происходящего.
— Ты спасла нас от одной беды и навлекла другую? Или это твоя магия так несовершенна?
Вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие. Он не благодарил. Он требовал объяснений. Он пытался загнать необъяснимое в рамки знакомых понятий: либо удача, либо неумелая магия. Но оба варианта его не устраивали, и это бесило его больше всего.
Мысленно металась, пытаясь найти слова, которые не звучали бы как сумасшедший лепет о документальных фильмах и поведении животных. Но никакие слова не приходили на ум. Только паника.
И в этот самый момент, словно по злому умыслу судьбы, к ним подошел старейшина. Тот самый, с больным зубом. Его лицо, еще недавно искаженное болью и подозрением, теперь сияло верой. Светлой, слепой и всепоглощающей.
Он не просто подошел. Он рухнул перед ней на колени, его костлявые пальцы с силой, неожиданной для старого тела, вцепились в ее руку, заставляя вздрогнуть от неожиданности.
— Провидица! — его голос сорвался на ликующий, почти истерический шепот. — Умоляю, коснись меня и изгони боль!
Его глаза, полные слез и надежды, смотрели на нее как на божество. И этот взгляд был в тысячу раз страшнее гнева Торвина.
Торвин наблюдал за старейшиной, павшим ниц перед чужеземкой, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его собственный гнев, его попытки рационально объяснить происходящее, его попытки сохранить контроль — все это разбивалось о слепую, фанатичную веру в ее силу.
Старик, всегда такой скептичный и властный, теперь лежал у ее ног, умоляя о чуде. И она, эта жалкая, испуганная девчонка, вдруг оказалась в центре бури, которую сама же и вызвала. Она не была ни спасительницей, ни обманщицей в привычном смысле. Она была катализатором. Силой, которая взрывала привычный порядок вещей.
И это пугало его больше, чем любая магия. Потому что против магии можно выставить сталь и волю. А против слепой веры собственного народа он был бессилен. Его власть как вождя трещала по швам, и трещину эту проложила она — своими дрожащими руками и нелепыми «предсказаниями».
Он смотрел на эту сцену, и впервые за долгое время чувствовал себя не лидером, а всего лишь человеком, стоящим на краю пропасти, в которую его толкала непонятная сила.
Глава 6
Все произошло слишком быстро, чтобы сопротивляться. Еще секунду назад стояла перед Торвином, чувствуя на себе его испепеляющий взгляд, а теперь уже шла за старейшиной, которого звали Эйрик.
Он усадил меня на табурет напротив себя, его лицо искажалось от приступов боли. Он что-то быстро и бессвязно говорил, тыча пальцем в распухшую щеку, умоляя, требуя.
Сердце колотилось где-то в горле. Нужно было что-то делать. Притворяться, что шепчешь заклинания? Притворяться, что изгоняю духов? Но он ждал реального результата. И его боль была слишком реальной.
Пришлось сделать глубокий вдох и включить режим «скорой помощи». Вспомнила сцену из какого-то исторического сериала про средневекового лекаря. Это был ужасный риск, но другого выхода не было.
Подняла руку, жестом попросила его замолчать. Потом начала показывать: поднесла воображаемую кружку ко рту, сделала вид, что пью, и показала, как она обжигает. «Крепкий алкоголь». Потом изобразила тонкую иглу. Потом указала на угли в очаге.
Эйрик смотрел, не понимая, но его вера творила чудеса. Он кивнул и что-то крикнул жене. Та через мгновение принесла глиняную кружку с отвратительно пахнущей жидкостью, длинную иглу для шитья и щипцами вынула из очага тлеющий уголек.
Дрожащими руками принялась за «ритуал». Опустила кончик иглы в крепкий алкоголь, потом подержала над углем, пока металл не раскалился докрасна. Потом жестом велела Эйрику широко открыть рот.
Его дыхание стало частым, прерывистым от страха. Он повиновался, зажмурившись. В глубине рта, у самого корня темного зуба, зиял жуткий, воспаленный абсцесс, готовый вот-вот лопнуть. Пахло гноем.
Собрала всю волю в кулак. Одной рукой придержала его голову, другой — быстрым, точным движением — проколола гнойный мешок.
Эйрик издал сдавленный, хриплый вопль, дернулся, но она удержала его. Из раны хлынул гной с сукровицей. Он закашлялся, захлебываясь, но уже через секунду его тело обмякло от дикого облегчения. Слезы текли по его лицу, но это были слезы освобождения от адской боли. Он смотрел на нее с благоговением, бормоча слова благодарности богам и ей.
И в этот самый момент дверь распахнулась, впуская вихрь холодного воздуха и запыхавшегося гонца. Тот, не глядя на нас, выпалил, обращаясь к Торвину, который стоял на пороге, наблюдая за всем с каменным лицом: