Чтение онлайн

Со стороны это, должно было выглядеть как странный алхимический ритуал: чужачка, испачканная сажей и смолой, что-то варящая на камне над углями и скрепляющая глину непонятной черной субстанцией. Смех вокруг постепенно стих, сменившись напряженным молчанием.

И вот он — момент истины. Осторожно, боясь раздавить творение, размотала тряпки. Кувшин не рассыпался. Он был уродлив, покрыт черными подтеками и торчащими щепками, но он был цел. Не идеально, не навсегда, но достаточно, чтобы держать воду.

С замиранием сердца подошла к Ингe, которая молча наблюдала за всем процессом с каменным лицом, и протянула ей кувшин. Женщина взяла его, повертела в руках, постучала ногтем по смоле. Ее глаза поднялись на лицо, и в них не было ни благодарности, ни злости. Был лишь немой, первобытный ужас. Она смотрела не на отремонтированную вещь, а на колдунью, совершившую непонятное таинство. Молча развернулась и ушла, крепко сжимая в руках доказательство чего-то необъяснимого.

Облегчение длилось недолго. Уже через час по поселению пополз шепот: «Смоляная волшебница». Его повторяли с опаской, с оглядкой. И вот уже к ней направляются трое старейшин — почтенные, седые мужчины с посохами и суровыми лицами. Остановились перед ней, блокируя свет. Самый старший, с лицом, изборожденным морщинами, как старой кожей, протянул вперед руку. На его ладони лежала изящная резная деревянная фигурка бородатого мужчины с молотом — явно культовый предмет. Она была аккуратно разломана пополам.

Он что-то сказал, его голос был низким и не терпящим возражений. Смысл был ясен без перевода: «Почини это, если можешь». В его глазах читался вызов и глубокая подозрительность. Это был не тест на полезность. Это был суд.

Ледяной ужас сковал всё тело прочнее любой веревки. Этот кусок дерева... он был не просто сломанной игрушкой. Резьба на нем была тонкой, искусной, полной символов и смыслов. Это был предмет культа. Святыня. И эти люди протягивали ее мне, ожидая, что я измажу ее той же липкой, уродливой смолой, что и простой горшок для воды.

Мысленно представила это: черные, грубые подтеки на старой, полированной древесине, искажающие черты лица бога, навсегда уродующие работу мастера. Нет. Это было бы кощунством. Оскорблением. И они это прекрасно знали. Взгляды старейшин были тяжелыми, как камни. В них не было ожидания чуда — в них была холодная проверка. Ловушка.

Задрожавшей рукой попыталась жестами объяснить невозможность затеи. Покачала головой, указала на смолу, потом на фигурку, снова покачала головой, стараясь изобразить, что это испортит святыню. Пыталась показать, что нужны другие инструменты, другое решение.

Но трое старцев оставались непреклонны. Их лица не дрогнули. Самый древний из них еще настойчивее протянул руку с двумя половинками, его глаза сузились, требуя подчинения. Шепоток за спиной нарастал, превращаясь в гул. Люди сжимались в кольцо, их любопытство сменилось настороженностью, а затем и откровенной враждебностью. «Волшебница» отказывалась творить свое волшебство? Значит, оно было ненастоящим? Или, что хуже, она не желала его показывать? Может, ее чары были злыми?

Воздух сгустился, стал тяжелым и трудным для дыхания. Похоже, чаша весов качнулась от страха к гневу. Вот-вот должно было произойти что-то необратимое. Казалось, еще мгновение — и толпа сделает первый шаг.

И в эту звенящую тишину, как нож, вонзился пронзительный, детский крик ужаса у реки.

Головы повернулись на звук как по команде. Взгляд метнулся через частокол, к воде. Там, на скользком камне, барахтался маленький мальчик. Тот самый, что играл со смолой. Его нога соскользнула, и следующая секунда растянулась в вечность. Маленькая фигурка опрокинулась назад и бесшумно, словно в замедленной съемке, исчезла в темной, ледяной воде с быстрым течением.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. Даже старейшины замерли с открытыми ртами. А потом все разом пришло в движение — крики, топот, общая паника. Испытание, ловушка, волшебство — все это мгновенно перестало иметь какое-либо значение.

***

Старейшина Эйрик все еще держал в руке две половинки священной фигурки, его лицо было искажено гневным недоумением. Эта южанка смела отказываться? Смела показывать, что их испытание недостойно ее? Его пальцы сжали дерево так, что вот-вот готовы были раскрошить его. Он уже собирался издать приказ схватить ее, вывести на чистую воду силой.

Но громкий всплеск и последовавший за ним визгливый, перепуганный крик оборвали все его мысли. Он обернулся вместе со всеми и увидел, как маленький Ульф, сын его покойного друга, исчезает под темной водой. Сердце Эйрика, старое и больное, екнуло и замерло. Все его мудрость, его власть, его подозрения — все это оказалось пылью по сравнению с ужасом происходящего. Он забыл о колдунье, о фигурке, обо всем на свете. Его мир сузился до той точки в реке, где только что был мальчик.

***

Мыслей у меня не было. Был только чистый, животный порыв. Тяжелая, чужая верхняя одежда, наброшенная на плечи Ингой, полетела на землю. Потом — еще один слой. Холод ударил по коже, но до осознания не дошло. Было только видение: темная вода, сомкнувшаяся над маленькой головой.

Бросок вперед был резким, почти падением. Ледяная вода обожгла, как раскаленное железо. Дыхание перехватило, тело пронзила судорога, сознание помутнело на секунду от шока. Это был не холод, это была боль. Всеобъемлющая, парализующая.

Но инстинкт оказался сильнее. В глазах потемнело, легкие горели, но руки уже работали сами, цепляясь, гребя против течения, которое тут же подхватило и понесло, как щепку. Где-то впереди уже слышался рокот — пороги. Смерть.

И тогда в просвете воды мелькнуло бледное пятно лица. Рука рванулась вперед, пальцы вцепились в мокрую кожу, потом в грубую ткань рубахи. Тянула на себя, к поверхности, выныривая с хриплым, надсадным вздохом. Мальчик был без сознания, тяжелый и недвижимый.

Течение неумолимо несло к грохоту. Одной рукой изо всех сил держала ребенка, прижимая его к себе, другой отчаянно цеплялась за скользкие, обросшие тиной валуны. Ногти ломались о камень, но боль была далеким, приглушенным чувством. Главное — держаться. Не отпустить.

И сквозь свист ветра и бешеный стук собственного сердца в ушах послышалось нечто иное. Тяжелые, быстрые шаги по гальке.

Голова повернулась на звук, залипая глазами. На берегу, высившись темным силуэтом на фоне бледного неба, стоял Торвин. Его лицо было искажено гримасой, в которой не читалось ни гнева, ни одобрения — лишь какая-то первобытная, неконтролируемая ярость. Или отчаяние.

Он не кричал, не делал резких движений. Его действия были стремительными и точными. Пальцы сорвали с плеч тяжелый плащ, отбросили его в сторону. Затем расстегнули ножны, и длинный меч с глухим стуком упал на камни.

***

Торвин услышал крики из реки раньше, чем понял, в чем дело. Выбежав из длинного дома, он увидел толпу у воды и фигуру в одном исподнем, которая делала последние шаги к обрывистому берегу. И прежде чем успела родиться мысль, прежде чем успел скомандовать своим воинам, она уже исчезла в черной воде.

Он побежал. Не думая. Его ноги, казалось, сами знали путь вдоль берега, обходя камни, минуя рыбацкие снасти. Он видел, как течение подхватило ее, как она боролась, цепляясь за ребенка. Видел, как ее относит к порогам — месту, где не выживал ни один неподготовленный пловец.