Чтение онлайн

И тогда в его груди что-то оборвалось. Не просто ответственность вождя за глупую чужеземку. Не просто долг перед ребенком своего клана. Это было нечто острое и жгучее, чего он не мог назвать. Ярость на ее безрассудство? Ужас при мысли, что ее тело разобьют камни? Он не понимал.

Но его тело понимало. Руки сами сбросили плащ — он только мешал. Пальцы сами расстегнули ножны — меч был бесполезен в воде. Все лишнее — прочь. Оставалась только одна цель: добраться до них. Сейчас.

Ледяная вода сомкнулась над головой снова, но на этот раз это был не прыжок в неизвестность, а мощное, целеустремленное движение. Торвин плыл не против течения, а используя его, мощными взмахами рук сокращая расстояние. Каждое движение было выверенным, экономным — сила, подчиненная ясному расчету.

Вот его рука обхватила ее талию, вырывая из объятий скользкого камня. Вот другая подхватила безвольное тело мальчика. И потом — тяжелый, изматывающий путь назад, к берегу, где уже столпились люди, протягивая руки, крича что-то, что тонуло в грохоте воды и крови в ушах.

На берегу он не стал передавать ребенка в первые же руки. Сам, на коленях, грубо, но эффективно вытряхнул из него воду, заставив закашляться и сделать первый жадный, хриплый вдох. Только тогда, скомкав свой отброшенный плащ, он закутал дрожащую, синеющую маленькую фигурку и, поднявшись, передал его в руки рыдающей матери. Его лицо при этом оставалось каменным, но в глазах, мельком брошенных на ребенка, промелькнула тень чего-то похожего на облегчение.

Потом он повернулся ко второй своей ноше. Ко мне.

Стояла, обхватив себя руками, трясясь так, что зубы выбивали дробь. Вода с меня текла ручьями, образуя лужу у ног. Волосы липли к лицу, одежда стала ледяным саваном. И сквозь эту ледяную пелену страха и холода чувствовала на себе его взгляд. Молчаливый, тяжелый, неотрывный. Он смотрел так долго, что стало казаться, будто время остановилось. Он видел всю эту жалкую картину: грязь, смолу на руках, разодранные в кровь ногти, дикий страх в глазах. Взвешивал. Оценивал. Выносил приговор.

И когда уже казалось, что он прикажет бросить обратно в реку, его голос прозвучал тихо, но с той стальной властью, которая заставила замолчать даже шепот толпы.

— Аса.

Его сестра, стоявшая чуть поодаль с лицом, застывшим от ужаса, встрепенулась.

— Отведи ее в мой дом. — Он не сводил с меня глаз, словно обращался ко мне, а не к ней. — Дай ей сухую одежду. И еды.

В толпе прошелся недоуменный ропот. Это было не просто милосердие. Это был знак. Знак высочайшего расположения, которого удостаивались лишь немногие.

Аса кивнула, быстро подошла и осторожно, как хрупкую вещь, взяла за локоть, пытаясь увести от воды.

Но Торвин еще не закончил. Его слова настигли вдогонку, холодные и четкие, обрывающие любое зарождающееся чувство надежды:

— Завтра на совете... — он медленно обвел взглядом старейшин, чьи лица выражали немое потрясение, — ...решим, что делать с южанкой. Принесшей в мой клан... — он сделал крошечную паузу, и в его голосе прозвучало странное напряжение, — ...и разруху, и спасение.

***

Аса почти протащила окоченевшую от холода и шока женщину через толпу, которая расступалась перед ними с новым, смешанным чувством страха и благоговения. Она сама едва переводила дыхание, сердце колотилось где-то в горле. Ее брат, всегда такой расчетливый и холодный, только что совершил не просто поступок — он бросил вызов. Самому себе? Старейшинам? Сложившемуся порядку?

Она видела, как он сбросил плащ и меч. Видела ярость в его глазах, когда он бежал к воде. Это была не ярость воина на поле боя. Это было что-то иное, более личное, более опасное. И теперь он велел привести эту чужестранку, это воплощение хаоса, под свой кров. В свой дом.

Аса бросила быстрый взгляд на бледное, замерзшее лицо женщины, которое сейчас казалось таким юным и беззащитным. Она принесла разруху? Да, своим появлением. Но и спасение? Спасение ребенка, когда все остальные, включая старейшин, стояли в столбняке.

Завтра совет. Завтра слова. А сегодня... сегодня нужно было согреть, накормить и спрятать это хрупкое, пылающее противоречие от глаз тех, кто уже готов был разорвать его на части.

***

Дрожь все еще не отпускала меня, зубы выбивали мелкую дробь, а по коже бегали мурашки. Аса, не произнося ни слова, вела сквозь главный зал длинного дома, мимо любопытных и настороженных взглядов, к массивной деревянной перегородке в дальнем конце. За ней находилось нечто вроде отдельной комнаты — личные покои ярла.

Здесь воздух был гуще, пропахший дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским, пряным. Не так навязчиво, как в общем зале, но ощутимо. У одной стены стояла широкая лавка, застеленная звериными шкурами, у другой — сундук с кованными железом углами. Небогато, но с достоинством.

Аса молча порылась в сундуке и протянула сложенную одежду — просторную рубаху из мягкой, хорошо выделанной овчины и штаны из плотного льна. Затем исчезла и вернулась с дымящейся глиняной миской. Пахло мясным бульоном и травами. Просто кивнула на миску и одежду, ее взгляд был строгим, но без прежней враждебности. Кажется, прыжок в ледяную реку хоть немного сдвинул лед недоверия.

Оставшись одна за перегородкой, с невероятной жадностью набросилась на похлебку. Горячая жидкость обжигала рот, но это было блаженство. Тепло изнутри растекалось по телу, наконец-то прогоняя леденящий холод. Пальцы все еще дрожали, когда принялась снимать мокрое, грязное платье. Ощущение сухой, мягкой овчины на коже показалось почти роскошью. Чувство безопасности, пусть и призрачное, накрыло с головой. Здесь, за этой перегородкой, пока никто не тронет.

И тут пальцы наткнулись на нечто твердое и шелестящее в прорези кармана старых, насквозь промокших джинсов. Сердце екнуло. Забытая напрочь шоколадка! Маленькая, смятая, в полуразорванной обертке из фольги. Последняя крошка из другого мира. Ее бережно, с почти религиозным трепетом, вынула и зажала в кулаке. Это было не просто лакомство. Это был талисман. Доказательство того, что прежняя жизнь не приснилась.

В этот самый момент за перегородкой, в главном зале, раздался низкий, узнаваемый голос. Глухой и властный, заглушавший общий гул.

— Аса.

Последовала пауза, красноречивее любых слов. Он ждал, пока к нему подойдут.

— Иди сюда.

Еще пауза. Воздух застыл, будто весь длинный дом затаил дыхание.

— Нам нужно поговорить о нашей гостье.

Слова прозвучали четко, без эмоций. Но именно это и пугало больше всего. Кулак с зажатой шоколадкой судорожно сжался, прижимая к груди последнее доказательство прошлой жизни. Краткое затишье закончилось.