Чтение онлайн

Ее образ дрогнул, стал прозрачным.

— Выбор за вами... — прозвучали ее последние слова, и голограмма рассыпалась на мириады светящихся частиц и исчезла.

Свет в кристалле погас окончательно. В зале воцарилась настоящая, глубокая тишина. Даже ветер снаружи не доносился.

Я медленно перевела взгляд на Торвина. Он уже сидел, опираясь на локоть, его лицо было бледным, но сознание — ясным. Он смотрел на меня, а потом на огромный, теперь просто молчаливый черный кристалл. Мы не произнесли ни слова. Не нужно было.

Весь ужас, вся ярость, все бегство — все это привело нас сюда. К этому моменту. К этому выбору. Мы сидели на обломках погибшей цивилизации, у ее все еще бьющегося сердца. Мы держали в руках — буквально, в моей ладони, в виде праха, и метафорически, в виде этого монолита — наследие целого мира. Знание, способное возвысить или уничтожить все, что мы знали.

И теперь нам двоим, всего лишь ярлу-изгнаннику и девушке из другого мира, предстояло решить, что с этим делать.

***

Торвин молчал. Боль в ребрах и спине была острой и ясной, напоминая о том, что он жив. Но вся остальная боль — от предательства, от потери дома — вдруг отошла на второй план, смятая невероятием того, что только что открылось.

Он смотрел на огромный кристалл и видел уже не магический артефакт. Он видел двигатель. Сердце корабля. Он видел силу, что могла бы согреть все его поселение долгой зимой, дать свет, энергию, жизнь. И он видел оружие, что могло обратить в пепел все на свете.

Его взгляд перешел на Алису. На ее бледное, испуганное лицо, на ее пустую ладонь. Она заплатила за это открытие цену. Она потеряла часть себя, чтобы спасти его и остановить мага. И теперь она смотрела на него, и в ее глазах он читал тот же вопрос, что вертелся и в его голове: «Что теперь?»

Он был воином. Вождем. Он привык принимать решения, от которых зависели жизни. Но это... это было выше него. Выше любого человека.

Он медленно, с усилием, поднялся на ноги, шатаясь, подошел к ней и опустился рядом на одно колено. Он не смотрел на кристалл. Он смотрел только на нее.

— Ты слышала ее, — его голос был хриплым, но твердым. — Выбор за нами.

Он не предлагал решения. Он просто констатировал факт. Их двое. И этот груз они понесут вместе.

Путь обратно через Пустошь казался еще длиннее и безрадостнее. Мы шли уже не как беглецы, крадущиеся в неизвестность, а как... тюремщики и пленники. Маг, вернее, то, что от него осталось, беспомощно брел между нами, опираясь на посох, который Торвин срезал для него из корявого дерева. Его могущество испарилось, оставив после себя лишь дряхлое, немощное тело и пустой, безумный взгляд, устремленный куда-то внутрь себя. Он бормотал что-то несвязное на своем языке, и в его словах уже не было ни угроз, ни величия — лишь детский, старческий лепет. Оставить его в Пустоши значило обречь на мучительную смерть. Вести с собой — быть может, на суд. Или на вечное заточение. Это была наша ответственность.

Но главный груз был не в нем. Он был в нас. В знании, что мы несли обратно. Мы не могли оставить кристалл. Он был слишком опасен. Слишком велик соблазн для любого, кто мог случайно наткнуться на него. Наш побег обернулся миссией. Мы возвращались не с повинной головой. Мы возвращались как хранители. Стражи самой опасной тайны этого мира. С силой, которую нельзя было использовать, но которую нужно было охранять от чужих глаз и алчных рук. Это знание тяжелее любого груза давило на плечи, делая каждый шаг по мерзлой земле осознанным.

С каждым днем знакомые очертания холмов становились все отчетливее. Воздух терял ледяную остроту Пустоши, в нем снова появлялись запахи хвои и влажной земли. И вот мы увидели частокол. Пока еще далекий, как игрушечный, но уже родной и пугающий одновременно. Что нас ждет там? Ненависть? Страх? Новые обвинения?

И тогда мы увидели их. Группу всадников, выехавшую нам навстречу. Во главе — высокая, худая фигура с луком в руке. Аса.

Они остановились в сотне шагов, оценивая. Их взгляды скользили по нам, по нашему жалкому виду, по старику-магу, и в них читалось недоверие и напряженная готовность к бою.

Аса спрыгнула с лошади и сделала несколько шагов вперед. Ее взгляд, острый и цепкий, впился в нас, ища ответы. И тогда он упал на что-то позади нас. На восток. Ее глаза расширились. Она замерла, а затем медленно, почти против воли, опустилась на одно колено, склонив голову. Воины за ней, ошеломленные, один за другим последовали ее примеру, образуя молчаливую, преклоненную шеренгу.

Мы обернулись. На востоке, над той самой точкой, где лежала Пустошь, в чистом небе все еще висел слабый, почти незримый след. Светящийся столп, уходящий в самое сердце небес. Отголосок того самого луча, что вырвался из моего камня и очистил кристалл. Он был виден за многие мили. Для них это был не объяснимый физический феномен. Это было знамение.

Аса подняла голову. В ее глазах не было ни страха, ни ненависти. Было благоговение. И бесконечная, горькая надежда.

— Ярл вернулся, — произнесла она громко и четко, и ее голос прозвучал как приговор и как приветствие одновременно.

Возвращение было похоже на выход из одного странного сна в другой, еще более нереальный. Мы шли через поселение, и люди выходили из своих — уже отстроенных, я заметила — домов и молча смотрели. Но это были не взгляды ненависти или страха. В них читался стыд. Раскаяние. И тот же трепет, что я видела в глазах Асы.

Они видели столп света. Для них это был знак богов. Знак того, что их ярл и их... провидица... были под защитой высших сил. А мы видели лишь старика-мага, которого вели за собой, и груз знания, что тянул плечи к земле.

Нас привели на центральную площадь, где уже горел костер. Встали все — старейшины, воины, женщины, дети. И самый старый из них, тот самый Эйнар, что призывал изгнать меня, сделал шаг вперед. Его руки дрожали, а голос срывался.

— Ярл Торвин... Алиса... — он с трудом выговорил мое имя. — Мы... мы просим прощения. Наш страх ослепил нас. Мы были глупы и малодушны. Мы предали своего вождя и свою защитницу.

Он опустился на колени. И за ним, как по команде, склонились все собравшиеся. Целый клан, просящий прощения у двух человек. Зрелище было одновременно и торжественным, и невыносимо горьким.

Торвин стоял неподвижно. Его лицо было каменной маской. Он смотрел на них, на этих людей, что чуть не убили его и меня своим страхом, а потом перевел взгляд на меня. В его глазах я не увидела ни триумфа, ни прощения. Лишь бесконечную усталость и тяжесть принятого решения.

Он поднял руку, и народ замер.