Чтение онлайн

91

Коль скоро речь зашла о метафоре языка как природного ландшафта, уместно вспомнить слова Барта, иронически сравнивавшего позицию теоретика языка, стремящегося к постижению единой и окончательной сущности этого предмета, с буддийской техникой созерцания, позволяющей субъекту, путем аскезы и концентрации мысли, прийти к такому состоянию, при котором он оказывается способным увидеть «целый ландшафт в одной горошине». (Roland Barthes, S/Z, Paris: Seuil, 1970, стр. 9).

92

Барт со свойственной ему парадоксальностью подчеркивает позитивную роль «забывания» как механизма, обеспечивающего непрерывное движение и открытость языкового процесса: «Забывание смыслов не есть всего лишь извинительный, но вызывающий сожаление дефект языковой реализации. Он имеет положительную ценность, в качестве способа обеспечить безответственность текста, системный плюрализм:… именно потому, что я забываю, я оказываюсь способным читать». (Ор. cil., стр. 18).

93

Возможен, конечно, и обратный порядок такой иерархической организации, при котором семантико-синтаксическая структура расчленяется на слова и/или морфемы, а те, в свою очередь, на фонемы и/или фонематические дифференциальные признаки. Восходящая стратегия преобладала в целом в структуральной лингвистике 1930–1950-х гг.; ср. последовательное приложение к грамматике категорий, выработанных в фонологии, у лингвистов Пражской школы (Roman Jakobson, «Beitrag zur allgemeinen Kasuslehre». — Selected Writings, 2, The Hague & Paris: Mouton, 1971, стр. 23–71; Vladimir Skalicka, 2 мг ипgarischen Grammatik, v Praze, 1935), а также системы языковых уровней, представленные у Ельмслева (см. в особенности Louis Hjelmslev, Hans Jorgen Uldall, Outline of Glossematics, Copenhagen, 1957), Хэрриса (Zeilig S. Hams, «From Phoneme to Morpheme» — Language, vol. 31, [1955], No. 2). Бенвениста («Les niveauxde 1’analyse linguistique» — Emile Benveniste, Problemes de linguistique generate, 1, Paris: Gallimard, 1960, стр. 119–131). С другой стороны, нисходящая стратегия оказалась характерной для генеративной грамматики и генеративной семантики 1960–1980-х гг., во всех ее многочисленных вариантах, а также для ряда негенеративных моделей языка этого времени: «кенемики» Пайка(Кеnnеth Lee Pike, Language in Relation to an Unified Theory of the Structure of Human Behavior, vol. 1, Glendale, CA: Summer Institute of Linguistics, 1954), стратификационной грамматики (Sydney M. Lamb, Outline of Stratificational Grammar, Washington, DC: Georgetown University Press, 1966), теории функциональной перспективы высказывания в работах новой Пражской школы (Jan Firbas, Functional Sentence Perspective in Written and Spoken Communication, Cambridge: Cambridge University Press, 1992), а также лингвистики текста. Имелись также попытки примирить и объединить эти две противоположные стратегии, в качестве двух взаимно-дополнительных перспектив — «анализа» и «синтеза», отражающих точку зрения «адресата» и «говорящего». (R. Jakobson, «Two Aspects of Language». — Roman Jakobson, Moms Halle, Fundamentals of Laguage, The Hague: Mouton, 1956). Однако инверсия перспективы лишь подчеркивает единство самого принципа иерархии и структурного единства всех субмеханизмов, из которых складывается работа языковой «системы систем».

94

Одним из фундаментальных приемов средневековой мнемотехники было расчленение подлежащего запоминанию материала на отрезки ограниченной длины, которые могли быть схвачены памятью непосредственно и целиком (Mary J. Carruthers, The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture, Cambridge: Cambridge University Press, 1994, стр. 7). Тот факт, что, по моим наблюдениям, коммуникативные фрагменты в большинстве случаев имеют ограниченную и соизмеримую протяженность, можно предположительно отнести к тем же свойствам памяти, которые легли в основание этой традиции.

95

Сама классификация идиом часто строится в соответствии со степенью застывания их формы в качестве устойчивых сочетаний и/или смысловой нерасчлененности. См. классическую работу В. В. Виноградова «Об основных типах фразеологических единиц в русском языке» [1947]. — В. В. Виноградов, Избранные труды. Лексикология и лексикография, М., 1977, стр. 140–161), последовательно построенную на этом принципе. Более четкое различение формального и смыслового аспекта идиомы в качестве ее «устойчивости» и «идиоматичности» (И. А. Мельчук, «О терминах „устойчивость“ и „идиоматичность“». — Вопросы языкознания, 1960, № 4) еще в большей степени подчеркнуло идею ее вторичного (и по форме и по смыслу) характера по отношению к словам и синтактико-семантическим правилам их соединения.

96

Представления о масштабах распространенности в языке «связанных» словесных сочетаний существенно расширились в последние 25 лет, в связи с исследованием валентных связей слов (см. в особенности Ю. Д. Апресян, Лексическая семантика. Синонимические средства языка, М., 1974; его же, «Синтаксические признаки лексем», Russian Linguistics, 9, 1985) и развитием теории «лексических функции» (И. А. Мельчук, Опыт теории лингвистических моделей «смысл — текст». Семантика, синтаксис, М., 1974), Кульминации этот подход достиг в первом опыте «толково-комбинаторного словаря», стремившегося к исчерпывающему описанию всех связанных сочетании каждой лексемы русского языка (И. А. Мельчук, А. К. Жолковский, Толково-комбинаторный словарьрусского языка. Опыты семантико-синтаксического описания русской лексики, Wien: Wiener slavistischer Almanach, Sonderband 14, 1984) — задача, по моему убеждению, заведомо невыполнимая, так как суть такого рода сочетаний как раз и состоит в их открытом и неустойчивом, не поддающемся учету характере. Во всех этих работах, однако, связанные сочетания осмысливаются и описываются на базе лексемы, в качестве ее комбинаторных потенций, а не в качестве первичной, непосредственно заданной языковой единицы.

Важный шаг к тому, чтобы рассматривать сочетания слов в качестве первичной языковой реальности, сделала «системная лингвистика». В рамках этого направления утверждается, что соединения слов всегда дают смысловой результат, не равный сумме составляющих частей: John McH. Sinclair, «Trust the Text: The Implications are Daunting». — Advances in Systemic Linguistics: Recent Theory and Practice, ed. Martin Davies & Louise Ravelli, London & New York: Pinter Publ., 1992, стр. 5–19. Автор выражает готовность к кардинальному пересмотру вопроса о том, какие единицы составляют основу построения текста; к этому, по его мнению, имеются прежде всего чисто эмпирические основания: возможность лучше «вглядеться в текст», благодаря наличию массовых магнитофонных записей, которая была недоступна предшествующей лингвистической традиции.

97

Анализу хранимых в памяти частиц языкового материала отводится значительное место в книге: Edward S. Casey, Remembering: A Phenomenological Study, Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press, 1987, написанной, правда, с философских, а не филологических позиции. Автор отмечает «отсутствие усилий и спонтанность», с которой говорящие способны извлекать такие частицы из памяти (стр. 32).

98

М. И. Цветаева, Мои Пушкин, М., 1981, стр. 36.

99

Кэзи отмечает, что «эмоциональная тональность» является неотъемлемой чертой всякого языкового воспоминания; он предлагает в этой связи термин-неологизм ruminescence (контаминация слов rumination и reminescence), в котором наглядно отражается эмоциональная окрашенность реминисценций: Casey, op. cit., стр. 24, 46.

100

Кажется, у Э. Сепира есть рассказ об индейце, не имевшем представления о письменном тексте, с его эксплицитным членением языковой ткани, но тем не менее не испытывавшем никаких затруднений, если его просили повторить только что сказанное «слово за словом».

101

См. недавно вышедшую работу: Наталья Перцова, Словарь неологизмов Вели/лира Хлебникова, Wien & Moskau: Wiener slavistischer Almanach, Sonderband 40, 1995, — в которой показана в полном масштабе едва ли не самая грандиозная в истории попытка такого индивидуального словотворчества.

102

М. Каррузерс описывает эту «соборную» нерасчлененность мнемонического образа предшествующего опыта как отличительную черту средневекового сознания: «Однако отношение средневекового ученого к текстам радикально отличается от современной „объективности“. Читаемое должно быть переварено, пережевано, подобно тому как корова жует сено или пчела производит мед из цветочного нектара». (Ор. cit., стр 164).

103