Чтение онлайн

2

Проницательная критика укорененности лингвистики XX века в рационализме минувших столетий содержится в работах Ю. Кристевой. Согласно Кристевой, авангардная поза структурального лингвиста маскирует «мужчину семнадцатого века», чья мысль полностью подчинена глубоко устарелой иерархической и рационалистической идеологии: «Лингвистика все еще купается в лучах систематизирующего мышления, которое преобладало во времена ее зарождения… Ее этические основания принадлежат прошлому — современные лингвисты звучат в своих работах как мужчины семнадцатого столетия… поборники угнетения и защитники разумности социального договора». («L’etique de la linguistique». — Julia Kristeva, Polylogue, Paris: Seuil, 1977, стр. 357).

3

Впрочем, говорить о «неизвестности» того, каким образом знание языка укладывается в сознании говорящих, — значит недооценивать тот материалистический буквализм, с которым наука, от классической работы Якобсона об афазии (Kindersprache, Aphasie und allgemeine Laulgesetze[1941]. — Roman Jakobson, Selected Writings, 1, Phonological Studies, ’s-Gravenhage: Mouton, 1962) до трудов Чомского (Noam Chomsky, Language and Mind, New York: Harcourt, Brace & World, 1968), стремится отыскать объективные психологические и нейрофизиологические параметры, которые бы в точности соответствовали категориям предлагаемой лингвистической теории. Крайним проявлением этой тенденции является стремление локализовать феномен языка в определенном участке мозга — например (говоря только о новейших проявлениях этой традиции), определить, как распределяются различные аспекты владения языком между правым и левым полушарием: См. Roman Jakobson, Brain and Language: Cerebral Hemispheres and Linguistic Structure in Mutual Light, Columbus, OH: Slavica Publ., 1980; В. В. Иванов, Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем, М., 1978, а также выпуск 16 Трудов по знаковым системам (Тарту, 1983), посвященный этой проблеме. Я вовсе не хочу судить о нейрофизиологических аспектах теории разнофункциональности двух полушарий, хотя бы уже потому, что этот предмет лежит вне моей компетенции. Но с чисто филологической точки зрения позитивистский подход к языку как к работающей машине, у которой, как у всякой машины, должно быть свое определенное «рабочее место», не кажется мне продуктивным.

4

«О природе слова». — Осип Мандельштам, Собрание сочинений, под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова, т. 2, Нью-Йорк, 1966, стр. 243.

5

Соссюр, по-видимому, не знал Маркса — во всяком случае, марксистская модель релятивных ценностей, определяющих собой все конкретные акты социального и экономического «обмена», не оставила в Курсе общей лингвистики каких-либо заметных следов. Однако впоследствии, в 1960-е гг., соположение понятий структурной и рыночной «ценности» становится общим местом западноевропейской семиотики. См. в особенности Umberto Eco, ATeory of Semiotics,Bloomington& London: Indiana University Press, 1979 (ч. 3: «A Theory of Sign Production»), а также ранние труды французских семиологов и публицистов (в их числе Кристевой и Барта), группировавшихся вокруг журнала Tel quel. Соответственно, постмодернистическая критика универсализируюших концепций первой половины века часто объединяет марксизм, фрейдизм и семиотику в одну парадигму, в качестве проявлений «теоретического терроризма» (Лиотар) или «тоталитаризма» (Gary Saul Morson, Narrative and Freedom: The Shadows of Time, New Haven & London: Yale University Press, 1994).

6

Пожалуй, никто не выразил идею принципиального отличия душевной жизни от объектного мира с такой силой и последовательностью, как А. Бергсон, а в русской философской традиции — С. Л. Франк: «Душевная жизнь, не будучи определенным множеством, не есть и определенное единство…, она есть некоторая экстенсивная сплошность, которой так же недостает интегрированности, как и дифференцированности, замкнутости и подчиненности подлинно единому центру, как и отчетливого расслоения на отдельные части». (С. Л. Франк, Душа человека. Опыт введения в философскую психологию, 2 изд., Paris: YMCA Press, 1964, стр. 135).

7

Кристевой принадлежит заслуга перенесения идеи «чужого слова» Бахтина в сферу повседневного употребления языка — по крайней мере в теории, если не в практике интертекстуального анализа. Согласно Кристевой, всякий языковой текст «создается в виде цитатной мозаики». («Word, Dialogue, and Novel». — Julia Kristeva, Desire in Language. A Semiotic Approach to Literature and Art, New York: Columbia University Press, 1980, стр. 66)

8

Едва ли возможно сформулировать эту проблему лучше, чем это сделал Бахтин: «… индивидуальный речевой опыт всякого человека формируется и развивается в непрерывном и постоянном взаимодействии с чужими индивидуальными высказываниями. Этот опыт в известной мере может быть охарактеризован как процесс освоения — более или менее творческого — чужих слов (а не слов языка). Наша речь, то есть все наши высказывания…, полна чужих слов, разной степени чужести или разной степени освоенности, разной степени осознанности и выделенности». («Проблема речевых жанров». — М. М. Бахтин, Литературно-критические статьи, М., 1986, стр. 460).

9

Представление о контакте с «другим» как единственно возможном способе существования и самовыражения личности получило особенно сильное развитие во французской психологии (Ж. Лакан) и семиотике (где влияние Лакана часто скрещивается с концепцией «диалогизма» Бахтина). Приведу в качестве примера картину межличностного обмена, нарисованную Лиотаром: «Личность не есть остров; каждый существует в ткани взаимоотношений… Личность располагается в точке, через которую проходят всевозможные виды сообщений». (Jean-Francois Lyotard, La condition postmoderne. Rapport sur le savoir, Paris: Minuit, 1979, стр. 31).

10

Лиотар называет такой подход, признающий только частные закономерности, которые не складываются ни в какое гомогенное целое, «локальным детерминизмом». (Ор. cit., стр. 8).

11

Последовательное противопоставление множественного языкового «обмена» традиционно-лингвистической идее «кода» проводится в кн.: Manfred Frank, das Sagbare und das Unsagbare. Studien zur deutsch-franzusischen Hermeneutik und Texttheorie (Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1989), представляющей собой свод идей немецкого и французского постструктурализма. Франк вводит понятие «разговора» (Gesprach) в качестве противовеса соссюровскому понятию «языка» или «кода» (стр. 38).

12

Представление об индивидуальном характере всякого владения языком, о неповторимости языкового мира каждой личности получило значительное развитие в конце XIX — начале XX века; особенно настойчиво подчеркивали эту идею Бодуэн де Куртенэ и К. Фосслер. В течение этого столетия, однако, решительно возобладал подход к языку как объективному и надличностному феномену. Парадоксальным образом, структуральная лингвистика увидела именно в Бодуэне своего ближайшего предшественника, с легкостью игнорируя или отметая как нечто «устарелое» личностную психологическую основу его концепции языка. Столь же парадоксальным кажется мне представление о Ч. Пирсе как предтече структуральной семиотики, поскольку для Пирса было как раз характерно стремление во что бы то ни стало сохранить неразрывную связь между субъектом, сообщением как объективированным социокультурньм продуктом и средой. См. противопоставление «семиотики» Пирса структуральной «семиологии» в кн.: Floyd Merrell, Sign, Textualily, World, Bloomington & Indianapolis: Indiana University Press, 1992.

13

Abhandlunguberden Ursprung der Sprache (1772). — Johann Gottfried Harder, Samtliche Werke, Bd. 5, Hildesheim: Georg Olms, 1967, см. в особенности стр. 37–38.

14

«Не со дня на день передается опыт, но с минуты на минуту: от каждой мысли к каждой последующей…; никогда не бывает „целого“ человека: он всегда в развитии, продвижении, совершенствовании. Каждое новое достижение возникает из предыдущего — строится на предыдущем — вырастает из предыдущего». (Ibid стр. 98).

15

Позволю себе привести одно высказывание Гердера вполне «в духе Бахтина» (или Барта): «Мне не могла бы прийти в голову „первая“ мысль, или „первое“ суждение, если бы моя душа не стремилась ее диалогизировать; так что „первая“ мысль человека по самой своей сути уже подготовлена к тому, чтобы быть способной вступить в диалог с другими людьми». (Ibid стр. 47).

16

«Язык, если взглянуть на него с точки зрения его собственной природы, есть нечто постоянно и в каждый момент преходящее…. Он есть не изделие (ergon), но деятельность (energeia)…. Следует посмотреть на язык не как на мертвый продукт, но как на созидание». (Wilhelm von Humboldt, Uberdie Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einflufi auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechts [1836], Darmstadt: Claassen & Roether, 1949, стр. 418 & 416). С еще большей остротой эту центральную мысль Гумбольдта сформулировал впоследствии Штейнталь: «Нет такого феномена, как „язык“, так же как нет такого феномена, как „дух“; но человек говорит, и человек осуществляет духовную деятельность». (Hermann Steinthal, Der Ursprung der Sprache in Zusammenhange mit den letzten Fragen alles Wissens, Berlin, 1877, стр. 61).