Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
На многие тысячи слов, миллионы словоформ – всего с десяток гибридных слов, выполняющих номинативную функцию – назвать новые для эмигрантов реалии. Это касается либо социальных понятий (шомажный, шомажник; эти слова функционировали в языке русских во Франции), либо технических, специальных наименований (типы тканей, названия и функции машин, судопроизводственные дела). Пожалуй, даже лексема шомаж (с ее словообразовательным гнездом), прилагательное эвентуальный едва ли безоговорочно могут быть отнесены к разряду словообразовательных гибридов, рожденных с экспрессивной целью, поскольку они называли специфические реалии, актуальные для жизни эмигранта. Включение гибридов в эмигрантский узус было обусловлено как самой назывной потребностью (точнее назвать реалии), так и экономией речевых усилий (однословностью в отличие от русского описательного выражения: юнионизированный = объединенный в профсоюз, ингроссированный = внесенный в земельный кадастр, пледировать [109] = защищать в суде, выступать в качестве адвоката). Итак, словообразовательные гибриды в эмигрантской прессе редки и обычно применяются для наименования новых явлений и реалий. Факультативным, но немаловажным (с назывной точки зрения) фактором появления таких гибридов является однословность выражения таких понятий, которые в русском языке требуют, как правило, описательного (дескриптивного) развертывания.
109
Этот глагол едко критиковался пуристами. Но с позиций судебной риторики ему можно даже найти некоторое оправдание: «Литература русского зарубежья воскресила многие особенности [судебного красноречия], где судебный оратор ценился прежде всего как художник слова» [Грановская 1995: 95]. В (кон)ситуации судебного делопроизводства более понятной становится причина появления данного «судебноораторского» слова в речевой практике некоторых эмигрантов, особенно связанных с юридической сферой деятельности.
7. Синтаксическое словообразование имен существительных (субстантивация)
В эмигрантской прессе одной из примечательных словообразовательных особенностей является активное производство субстантивированных существительных (субстантиватов). А. М. Пешковский характеризовал субстантиваты как особые существительные, отличающиеся от «настоящих» существительных способностью подчеркивать, выделять (как и имена прилагательные) один признак [Пешковский 1938: 146]. Спецификой таких слов (по выражению Пешковского, «слов-хамелеонов») является спаянность семантики и лексики: с одной стороны, осуществляется процесс называния, с другой – выделенность, маркированность какой-либо семы в названии придает производному характеризующую, оценочную коннотацию. Свертывание двусловного названия в одно субстантивированное прилагательное или причастие не модифицирует синтаксические свойства нового производного (система флексий сохраняется), но актуализирует в лексеме те или иные смысловые оттенки.
В нашем материале субстантивные прилагательные и причастия представлены практически в одинаковом количестве. Рассмотрим сначала субстантиваты, мотивированные именами прилагательными.
Субстантиваты мужского рода называют или политические реалии (белые, красные), или социально-экономические (безработный, рабочий), или религиозно-этнические (русский, православный), или возрастные (несовершеннолетний), экспрессивно-характеризующие (голодный, чужой, грешный, усталый, смелый, подручный). Естественно, оценочность сопровождает каждый из названных субстантиватов в результате прагматического заряда контекста. См. несколько примеров.
Сквозь все красные рогатки и красные заставы проникала наша «Русская Правда» до самых дальних углов России и везде она несла с собой бодрость смелым, утешение усталым… (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Пустынны улицы. Ни души кругом. Попрятались православные, боясь в этот вечер показаться на улицу. Как мыши забились в комнатушках общественных квартир (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
Редки субстантивы женского рода со значением лица, используемые в риторической, стилистически маркированной функции: беременная (< беременная женщина [110] ).
110
Характерно, что в СУ субстантивированной (лексикализованной) формы не фиксируется. Возможно, словоформа беременная рассматривалась авторами СУ как эллиптическая, но еще не как автономная лексема.
Нужда – удел остающихся матерей и детей – бросает их толпами в чрево гигантов-городов, вплетает беременных и несовершеннолетних в хоровод смерти на фабриках, у доменных печей и в шахтах (Анархич. вестник. 1923. № 1).
В русском языке советского времени субстантивация и/или эллиптическая субстантивация (некоторые ученые используют понятие «семантическая конденсация»: уборочная кампания > уборочная, отбивная котлета > отбивная) представляла в 20–30-е гг. XX в. активный словообразовательный процесс, преимущественно в сфере производственно-технической терминологии; многие такие производные (особенно со значением помещения [111] ) проникли и закрепились в узусе [РЯСОС 1968: 105–106]. Отсутствие «социального заказа» и обусловленной им словообразовательной активности, например при производстве названий производственных помещений, технических наименований в быту беженцев, не способствовало и пополнению такими словами их узуса.
111
«Все новообразования этого типа появились в ответ на определенную социальную потребность, связанную с ростом промышленного производства (потребовались названия цехов, лабораторий и др.) и с обслуживанием городского населения» [РЯСОС 1968: 106].
Субстантивированные прилагательные среднего рода в нашем материале представляют собой публицистические эллиптические формы, несущие яркую прагматическую окраску. Это обусловлено тем, что категория среднего рода получает в повышенных стилистических регистрах речи «особый оттенок расширения значения» [Пешковский 1938: 148]. Ср. примеры из эмигрантских текстов: худшее, сволочное, злое, старое, нравственное, смелое, жизненное, крамольное, русское, прошлое, былое, неблагонадежное, новое, живое, честное (часто эти потенциальные слова сопровождаются семантическими усилителями самый, весь). Характерно, что субстантиваты среднего рода были особенно популярны в анархических (левых) изданиях, что объясняется, очевидно, риторическими приемами нагнетания экспрессии.
Война – скопище всего злого, с тех пор как человек поднялся на человека… (Анархич. вестник. 1923. № 1).
…по Питеру и Москве прокатилась волна забастовок. […] Начались массовые аресты и обыски, заработала красная жандармерия во всю, вылавливая все «крамольное» и «неблагонадежное» (Анархич. вестник. 1924. № 7).
Пользуясь усталостью, равнодушием и инертностью масс, власть имущий [sic] душит все смелое, честное, прикрываясь именем рабочих (Анархич. вестник. 1924. № 7).
Большевизм – это ставка на то худшее, что имеется в какой-то степени в душе каждого человека и каждого народа. Ставка, как метко выразился Гитлер, на «унтерменш»’а. Эта интернациональная ставка на сволочное и на сволочь была поставлена в России и во всем мире (Сигнал. 1938. 15 сент. № 39).
Вообще, комсомольцы представляют из себя группу, топчущую все жизненное, нравственное – ногами (Голос России. 1932. июль. № 12).
Очевидна также и прагматическая расстановка данных оценочных субстантиватов: на основании актуализации содержания понятий построить оппозицию «старое» (оцениваемое в большинстве изданий, кроме «левых», позитивно) <-> «новое» (= советское, оцениваемое практически всеми газетами негативно). Советские реалии получают негативные модальные определители, напротив – слова и понятия старой, царской, России или те, что противостоят советским, – позитивные. Таким образом, в производстве субстантивных прилагательных среднего рода их прагматическая направленность, оценочная заданность не подлежит сомнению.
Другая группа субстантиватов – это причастия, перешедшие в имена существительные. Субстантиваты мужского рода, образованные от действительных причастий настоящего времени (украинствующие, нуждающийся, страдающий, скорбящий, вопрошающий [112] , инакомыслящий, молящийся, вольноопределяющийся, трудящийся), очень частотны в эмигрантском газетно-журнальном лексиконе и выступают характеризующими знаками позиции субъекта в сфере его профессионально-политической и ментально-психической деятельности.
112
Это любопытная калька с англ. questioner – «тот, кто спрашивает, ведет беседу; интервьюер».
Со свойственным В. В. Шульгину талантом и южнорусским юмором автор знакомит нас с различными видами «украинствующих» и их жалкими попытками объяснить нелепость искусственного создания «украинской нации» и своего «независимого» государства (Рус. голос. 1939. 12 марта. № 414).
Пожертвуйте нуждающимся к Св. [ятой] Пасхе [название заметки] (Рус. голос. 1939. 2 апр. № 417).
В «Правде» (3 февраля) напечатаны… инструкции Сталина для германской компартии. Инструкции изложены в форме беседы германского коммуниста Герцога со Сталиным. Вопросы Герцога, однако, слишком не похожи на свободный разговор. Это собственно как бы краткий катехизис – причем на долю вопрошающего Герцога выпала роль наивного ученика, а Сталин в своих ответах вещает как новый Магомет, носитель и выразитель абсолютной истины (Дни. 1925. 10 февр. № 687).
Субстантиваты от действительных и страдательных причастий прошедшего времени обычно называют советские реалии: голосовавший, провинившийся, арестованный, эксплуатируемый.
Для называния и характеризации явлений эмигрантской жизни используются лексемы религиозного или этического семантического поля: воскресший, гонимый.
Но блажен тот, кто нетленною силою Воскресшего возвышается над этим потоком суеты, кто в дни Пасхи подлинно обновляется духом и пьет воду жизни, истекшую из Нетленного Камня Христа, восставшего из Гроба, для кого побеждена навсегда смерть и разрушено царство ада и всякого зла, насилия и неправды (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
Едва только появилась русская группа, как приветствия усилились… «Да здравствуют гонимые», «Вашим угнетателям зачтутся ваши страдания»… (Рус. голос. 1934. 29 июля. № 173).