Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
Нет права жить у себя дома для русских людей (Голос России. 1933. янв. – февр. – март. № 17–18–19).
…тяжело видеть, как большевики с хамской развязностью разыгрывают роль великодержавных правителей. Слова – амнистия, манифест, юбилей, отечество – идут им так же, как корове седло или как черепахе пропеллер. Но после того грабежа, который испытали все российские ценности, нечего удивляться грабежу старых слов (Возрождение. 1927. 6 нояб. № 887).
Мистерия эта по своему содержанию является философско-религиозной фантазией на почве революции 1917 г., крушения Российской империи и естественного желания русского человека вернуться на Родину и видеть ее обновленной от всякой нечисти в образе сияющей вечной красотой девушки, имя которой «Святая Русь» (Рус. голос. 1939. 12 марта. № 414).
Напротив, советская Россия эмигрантами часто обозначается при помощи отсылочных (дейктических) местоимений-наречий, обычно в кавычках: «там», «оттуда» с негативными коннотациями (в смысловом и прагматическом противопоставлении положительно окрашенному наречию «здесь», т. е. в эмиграции, в изгнании). Разумеется, это неслучайно: в таких «отсылочных» определениях ярко проявляется оценочность и отношение к той стране, которой, по мнению эмигрантов, нет или она существует только как миф; кавычки же призваны показать «отстраненность» эмигрантов от теперешней, советской России.
…мы сентиментально любили Россию, но мало ценили ее как Родинугосударство. И потеряв Её [sic] на время, мы все – и «здесь», и «там» будем возстанавливать [sic] и беречь… (Сигнал. 1938. 1 сент. № 38).
Между народом и властью легла кровавая межа, но инстинктивное чувство национальной традиции, наперекор непрекращающейся внешней розни, все-таки связует в какое-то целое – эмигрантское «здесь» и советское «там» (Младоросская искра. 1933. 5 янв. № 26).
В эту же ассоцитивно-смысловую парадигму входит одна из ключевых оппозиций мы (эмиграция) <-> они (коммунисты, комиссары) с очевидной положительной окрашенностью первого члена и негативной оценочностью второго. Ср., например, характерный заголовок статьи, написанной В. Набоковым, «Мы и Они», где оба понятия для придания им особой прагматической значимости написаны заглавными буквами:
Мы – на этой стороне черты. Они – на той. […]…если не будет найден путь к объединению «нас» с «ними», и порвутся наши духовные связи, – холод чужбины сменится для нас холодом родины, где мы почувствуем себя чужими [В. Набоков. Мы и Они] (Руль. 1920. 2 дек. № 14).
Разумеется, в пределах эмигрантского жизнебытия местоимение мы может выступать и как семантический эквивалент конкретных групп лиц (например, русского офицерства, социал-демократов и др.) или даже только этнических русских (resp. православных), или эмиграцию (беженство) вообще:
Мы твердо верим и знаем, что только мы – зарубежное русское офицерство – являемся прямыми наследниками Императорской и Белой русских армий, что на нас лежит долг сохранить то наследие и что на нас, прежде всего, ляжет моральная ответственность за воссоздание будущей русской национальной армии, так как только мы можем послужить тем связующим звеном между славным прошлым нашей старой армии и этой будущей национальной армией, которое даст ей силу исторической преемственности. Но мы должны ясно отдавать себе отчет в том, что при этом нам практически придется иметь дело с наследием СССР, со всеми теми опустошениями и сдвигами, которые там произошли и происходят (Рус. голос. 1939. 26 февр. № 412).
По неразумию нашему мы, Русский народ, пошли за изменниками и предателями Родины, дав им обмануть себя великим обманом «земного социалистического рая», который нам обещали коммунисты. Да и как нам было не поверить этому обману, когда уже до этого добрую сотню лет те, кого мы считали радетелями нашими, лучшие люди, писатели и интеллигенты, став стеной между народом и царем, только и делали, что натравливали нас и Царскую власть и всячески подрубали ее корни? (Рус. правда. 1925. нояб. – дек.).
К тебе, многострадальное русское беженство, исповедающее [sic] наши священные лозунги – «Вера Православная, Царь Самодержавный и Россия Русская», обращаемся мы, такие же нищие средствами, но крепкие и непоколебимые духом горемычные русские беженцы, прося у тебя нравственной поддержки и посильной денежной помощи в нашем многотрудном начинании создания общебеженской зарубежной газеты (Рус. стяг. 1925. 4/7 июня. № 1).
В советской России («там») даже язык признается другим, искореженным, исковерканным, изуродованным, характеризуясь довольно частотным в эмигрантской прессе термином блатный [186] жаргон:
Написана книга простым и ясным языком, без всякого намека на «блатный» жаргон, необходимый будто бы нам, грешным, для возвращения на Родину, как говорят некоторые прибывшие оттуда лица… (Рус. голос. 1939. 1–14 янв. № 406).
186
Характерно, что эмигранты сохраняют старую грамматическую форму прилагательного с безударным окончанием блатный (сейчас – с ударным окончанием блатной). СУ еще дает две формы, но уже МАС-1 – только одну: блатной.
В изобилии встречаются на страницах периодики перифрастические обозначения советского режима, группирующихся вокруг концепта «тюрьма»: коммунистическая тюрьма, колония, казарменный коммунизм, каторга.
Мы хорошо знаем, как трудно Русским людям, сидящим за проволокой той огромной тюрьмы, что называется Советским Союзом, и принужденным видеть все через лживые очки красных советских газет, разобраться в том, что делается на белом свете (Рус. правда. 1925. сент. – окт.).
Только полнейшая ликвидация Коминтерна, только полнейшее уничтожение государственного казарменного коммунизма смогло бы создать мост, соединяющий нас с людьми, могущими стать во главе обновленной России (Рус. газета. 1937. № 1).
2. Фрейм «земля, почва как дом». Метонимическое замещение термином земля всего государства, всей страны традиционно для русского фольклора. Эта «земельная» метафора предстает в двух разновидностях. Раньше, до революции, «земля», по мнению эмигрантов, была живой, свободной, дышала жизнью, волей. Эта мифологизация земли порождает ассоциативно-лексический ряд: воля, степь, пашня, пядь. Ср.:
Впервые тогда через красную границу той коммунистической тюрьмы, куда заперта наша Россия, начало долетать до Русских масс наше Русское слово, вольное, как ветер наших Русских степей… (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
18 лет тому назад последние части Русской армии принуждены были покинуть последнюю пядь Русской земли и искать приюта на чужбине (Рус. голос. 1939. 26 февр. № 412).
…не пропадет даром наш труд и каждое наше слово западет в измученную душу Русского народа, протрезвевшего от красного дурмана, словно здоровое зерно в глубоко распаханную пашню (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Напротив, земля в советской России описывается эмигрантами в таких терминах, как могила, кромсать, поруганная земля. Земля (= Россия) выступает как страдающий объект действия «злых сил» (большевиков); семантический механизм такой замены – механизм олицетворения.
И из глубин земных отчетливо доносилось в ответ: «Воистину Воскресе». То во Христе замученная Православная Русь, во главе с мучеником Царем, христосовалась со своей поруганной землей. И отвечала Русская земля (Рус. голос. 1939. 9 апр. № 418).
3. Фрейм «отсутствие дома, бездомье». Мучительное состояние психического и духовного дискомфорта эмигрантами переживается – можно сказать – «извне» и «изнутри». Бегство из родного дома, родных мест приводит к попытке назвать свое состояние и нахождение, глядя на него с внутренней психоментальной позиции, как беглецов с вынужденно покинутой ими родины: изгнанник, беженец, эмигрант, ссылка, беженецэмигрант, гость, чужие люди, чужбина (обычно западноевропейские страны, США, Турция), приют, кров (чаще славянские страны: Югославия, Чехия), зарубежье (общее собирательное название).
Избрать же патриарха здесь, на чужбине, без всероссийского собора – незаконно (Рус. стяг. 1925. 4/7 июня. № 1).
Мы, нашедшие гостеприимный приют под кровом Югославянской Державы (Рус. голос. 1934. 29 июля. № 173).
Выбор того или иного квазисинонима диктовался индивидуальным или групповым отношением к стране проживания и условиям жизни, созданным для русских беженцев правительствами приютивших их стран.
4. Фрейм «семья как дом». Представление о семье как оплоте Дома (символе стабильности) является многовековым, традиционным культурно-социальным мотивом. В эмигрантской публицистике эта семантико-ассоциативная связка (семья = дом) также хорошо разработана. Дом, в представлении эмигрантов, может быть обозначен этим словом только тогда, когда существует духовная связь его «обитателей», независимо от того, идет ли речь о родственниках или о всей стране. Таким образом, Дом для эмигрантов становится средоточием, воплощением идеи национального единения. В доме (= народе), с одной стороны, формируются национальные чувства единства, монолитности, с другой – наличие таких общих чувств, психических переживаний и формирует само понятие народа (= Дома). Именно поэтому в эмигрантских текстах так много «семейной» лексики: отец, жена, дети, родители, хозяин. Все они призваны, по мысли эмигрантов, подчеркнуть духовное родство людей.