Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
6. Фрейм «история как дом». Этот фрагмент смысла концепта связан с представлением о преемственности/прерывистости в историческом развитии страны. Дом как «строительная» метафора предполагает историю своего «строительства». Во многих эмигрантских изданиях можно видеть интересное сопоставление: последовательность развития страны называется ими прошлое, которое окрашено в сознании эмигрантов в ностальгические и «теплые» тона:
У Русского народа отнят язык и только Русская эмиграция, т. е. те, кто вдохновлял Русский народ на борьбу, кто руководил и вел ее – еще говорит о великом прошлом, о самопожертвовании Русского народа во имя Славянской идеи… (Рус. голос. 1934. 29 июля. № 173).
…славное прошлое нашей старой армии (Рус. голос.1939. 26 февр. № 412).
…Славное прошлое России (Руль. 1930. 1 янв. № 2766).
Напротив, в анархических изданиях прошлое окрашено в негативные коннотации, основанных на ассоциациях с императорским, царским, эксплуататорским режимом. Настоящему эмигранты отказывают в праве именоваться словом история на том основании, что они считают современное развитие России незакономерным, резким отклонением от «нормального», «естественного» пути, «выпадением» из истории. Поэтому в эмигрантской публицистике понятие «история» оказывается сопряженным только с прошлым и выступает в смысловой оппозиции термину настоящее (последнее предстает как временное, преходящее, не наполненное смыслом существование). Эмигранты понятие свободы связывают с понятиями Родины, России, всей российской истории; вне нее нет и свободы:
…у нас нет настоящего. Так, – какое-то временное существование, в гостях у чужих людей, свобода – взаперти [из речи генерала А. И. Деникина 22 февраля 1931 года] (Голос России. 1931. 2 авг. № 1).
Итак, с одной стороны, история (прошлое) противопоставляется настоящему, но вместе с тем удивительным образом входит в смысловое сопряжение с будущим.
7. Фрейм «возрожденная, будущая Россия как дом». Если настоящего в России нет (в советской России хозяйничают коммунисты, в эмигрантском существовании нет полноты ощущения жизни), то где же искать «продолжение» истории? Эмигранты дают такой ответ: в будущем. Именно поэтому в эмигрантской публицистике лексика будущего является актуальной и достаточно частотной: будущее, преемственность, наследие, воскресение (= возрождение), обновленный, (Россия) восстанет. Кажется, особенно сильный психологический и политический удар пролетарская революция нанесла по идеологии социал-демократов и либералов, так что в первые годы после революции они видели в будущем только мрачные стороны:
…все надежды на лучшее будущее безжалостно разбиты (Руль. 1930. 1 янв. № 2766).
Анархисты все же сохраняли веру в будущее только при условии падения большевизма и свершения мировой революции:
…«бабушка русской революции» Брешко-Брешковская… убеждена, что падение большевизма произойдет в ближайшем будущем (Возрождение. 1919. 17 июля. № 10).
Будущее в буржуазном, эксплуататорском обществе анархистам рисуется темным, мрачным и гибельным:
Хаос, разложение, гибель – таково будущее (Анархич. вестник. 1923. № 1).
Эмигранты монархического толка активно «эксплуатировали» понятие будущее по двум причинам: во-первых, с целью сохранения и поддержания в душах и сердцах эмигрантов желания возвращения на Родину (с пропагандистскими намерениями), во-вторых, с установкой конкретно наметить, обрисовать черты будущего устройства России, целеустремленно продолжая обучение русских инженеров, офицеров, учителей, врачей, агрономов и т. д. даже за рубежом (социально-экономический аспект). Ср.:
…моральная ответственность за воссоздание будущей русской национальной армии (Рус. голос. 1939. 26 февр. № 412).
Мы ждем… со страстным нетерпением Будущего [sic] – нового, светлого, целительного, чтобы приобщиться к нему молодыми силами и старым опытом [из речи генерала А. И. Деникина 22 февраля 1931 года] (Голос России. 1931. 2 авг. № 1).
…правительство будущей державной России (Призыв. 1919. 5 (23) сент. № 46).
Подведем итоги. В эмигрантской публицистике концепт дом оказывается чрезвычайно важным смысловым центром. Его активность была вызвана в первую очередь нелингвистическими причинами: изгнанничество, бедственное положение, отчаяние, неизвестность, чувство горечи, ощущение бездомности и бесприютности. Этот психологический надлом, надрыв вызвал в эмигрантском языке (дискурсе) актуализацию смыслового содержания понятия дом, превратив его в многослойный символ. Отличия эмигрантского дома от его интерпретации в советской прессе весьма значительные. Определяющими особенностями концепта в эмигрантской публицистике являются следующие:
1. «Раздвоение», «расщепление» понятия на две прагматически противопоставленные смысловые (фреймовые) зоны: с одной стороны, все, что имеет отношение к советской России и ассоциативно-метонимически включается в данную зону, оценивается большинством эмигрантских изданий негативно (тюрьма, страна рабов, могила, поруганная земля, шайка бандитов, нечисть, рабство, смута); с другой стороны – потерянная страна, прошлое России оцениваются (обычно в монархических газетах) с позитивными коннотациями (Русь, родина, отечество, империя, степь, земля Святой Руси).
2. В эмигрантском обиходе сохранились конкретные употребления понятия дом (торговый дом, заведование городскими домами, работные дома), однако число таких примеров невелико. В русском советском официозе, несомненно, господствовало партикуляризированное, раздробленное, чрезвычайно конкретное в своих проявлениях представление о доме.
3. Намного более актуальным и прагматически нагруженным оказалось абстрактно-символическое употребление концепта дом, использование которого в разных партийно-политических изданиях служило своеобразным индикатором политической позиции партии, движения, группы (минимальное количество употреблений в анархических газетах, максимальное – в монархических).
4. Риторический эквивалент дома, а именно концепт кров, не частотен в эмигрантской публицистике и обычно встречается в монархических (охранительных) изданиях либо с аллюзией к российскому прошлому (под кровом церкви, под кровом императорского дома), либо для обозначения духовно-религиозной близости к другому народу (обычно славянскому: Югославия, Чехия).
9. Языковая игра
Рассматривая языковые особенности разных волн эмиграции, Е. А. Земская делает следующий вывод: «более склонны к языковой игре [люди. – А. З.] последних волн эмиграции (третьей и четвертой…). […] Представители первой [волны. – А. З.] эмиграции усваивают чужой язык с детства, еще дома – от родителей… от иностранных нянек, гувернеров и гувернанток. Для первой волны иностранный язык – нечто обычное, знакомое, свое. Именно поэтому игры с иностранным языком ей не свойственны» [ЯРЗ 2001: 131]. Е. А. Земская языковую игру рассматривает преимущественно как способ шутливо-ироничной интерпретации иноязычной лексики или морфологии на фоне русской языковой системы и появление на этой основе языковых гибридов, вызывающих смех, шутку. В устноречевой практике эмигрантов, как правило, встречаются два вида языковой игры: а) в пределах одной языковой системы (русской); б) при встрече двух языковых систем. В нашем корпусе преобладает заимствование элементов языковой пародии из советской речевой стихии, попадавших на страницы эмигрантских газет либо в составе публикуемых писем из Советской России, либо из речи людей, сумевших эмигрировать из СССР в 30-е гг. Именно эти беженцы часто привносили в эмигрантский речевой обиход советские шутки. Эмигрантами подмечаются также любые оплошности советской печати, даже типографские опечатки; так, случайная ошибка победы – беды в одной из советских газет сразу же стала предметом лингвоидеологической игры: