Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
Новый скорбный удар по русским сердцам – смерть патриарха, вновь нам громко твердит о пагубности нашего безглавия. Умер Отец наших отцов и все церковные люди ясно сознали, как тяжко и страшно им будет жить в наше лютое время без Церковной главы (Рус. стяг. 1925. 4/7 июня. № 1).
…половина жителей СССР не побоялась заявить на переписи свою верность религии отцов (Возрождение. 1937. 20 нояб. № 4107).
И наоборот, новые социальные отношения людей, построенные на идеологической, коллективистско-унифицирующей основе (ср. ключевой советский термин член общества), разрушают, по мнению эмигрантов, самое понятие семьи.
…не может быть Родины там, где торжествует интернационал; ибо непосредственной целью большевиков поставлена идея, что в пролетарском государстве нет ни отцов, ни матерей, нет ни жен, ни детей, а есть лишь члены общества… (Голос России. 1931. 1 окт. № 3).
Комсомольские закрытые школы-общежития. Могут поступать все, кроме детей лишенцев и кулаков, начиная с 18 лет. […] Основным мотивом преподавания служит: «ты должен забыть отца и мать» (Голос России. 1932. июль. № 12).
…двадцать лет коммунистические пионеры доносят чекистам на своих родителей… (Возрождение. 1937. 20 нояб. № 4107).
По газетам, дети отказываются (вынужденно) от родителей (Голос России. 1932. июль. № 12).
См. также следующий пассаж о «советской дружбе», оказывающейся, по мнению эмигрантов, псевдопонятием истинной дружбы, которая якобы разрушена большевиками и заменена идеологической, партийной преданностью. Таким образом, идеологизируются даже исходные моральные понятия человеческого общежития:
Дружба, товарищество между молодежью отсутствует. Авторитет семьи, старших по возрасту – отсутствует (Голос России. 1932. июль. № 12).
Ликвидация семейных связей, основанных на родственных отношениях, и подмена их идеологической преданностью в советской России ощущается и осмысляется эмигрантами как разрушение коренных основ семьи. Можно и нужно говорить не об обществе (семье = доме в широком смысле), а просто о временной, краткосрочной, внешней форме соединения группы людей, не скрепленных, не сплоченных между собой родственными, духовными узами; эти связи подменены в советском обществе, с точки зрения многих эмигрантских изданий (кроме анархических), идеологией, политикой, преступными намерениями, темными инстинктами и проч. Отсюда такие оценочные, характеризующие номинации, отражающие оценку правящей верхушки советского аппарата и подвластного ему народа, как: варяг, княжить, рабсила (несомненный советизм), быдло, шайка беглых каторжников, Интернационал, Коминтерн, раб, нечисть, банда. Ср.:
Красные Комиссары все усилия свои направляют на то, чтобы выбить из народа Русский дух и сделать народ крепостным пролетарским быдлом, бессловесным стадом без роду без племени, одним сплошным Иваном Непомнящим (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
…отменив частную собственность… большевики через три года категорически отказываются от основного начала и зовут варягов, чтобы они восстановили на печальных развалинах прежний порядок (Руль. 1920. 2 дек. № 14).
Восемь лет в нашем Русском священном Кремле… сидит окаянная шайка беглых каторжников всех стран и под именем Третьего Интернационала правит нашим государством (Рус. правда. 1925. нояб. – дек.).
Необходимо… работать для того, чтобы Россия стала свободной и довольной, чтобы в ней жила не рабсила, – а человек (Рус. газета. 1937. № 3).
Какими же видятся из эмиграции социально-трудовые отношения в СССР? Эмигрантская публицистика формирует номинативный ряд, состоящий из понятий: рабство, неволя, издеваться, эксплуатация, крепостное право:
Измученное и разоренное население России прожило еще год рабства под большевицкой [sic] властью (За свободу. 1925. 1 янв. № 1 (1405)).
По плану большевиков, ингерманландцы с момента выселения будут считаться преступным элементом и их труд, по примеру соловчан, будет использован бесплатно…превращением 20 тыс. ингерманландцев в белых невольников советское правительство не удовлетворится и решено это количество довести в ближайшее время до 100 тыс. человек (Сегодня. 1930. 7 янв. № 7).
Изредка встречаются попытки социально-политического объяснения причин и мотивов пролетарской революции 1917 г. (= беспорядков в Доме), однако они тонут в ином типе объяснений – религиозном, ведущими терминами которого являются грех, гнев:
…русский народ безусловно приносит искупительную жертву за тяжкий грех временного ослабления в Христовой вере и братской любви и, перерождаясь, постепенно пробуждается к возрождению национального единства (Голос России. 1933. янв. – февр. – март. № 17–18–19).
…гнев Божий лежит над нами (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Медицинские метафоры (эпидемия, помешательство, болеть) используются как характеристики парализованного, подавленного советской властью мышления людей:
…русский народ в данный момент… в ужасном рабстве, он не может возвысить голос, он связан и повергнут узурпаторской большевистской властью. Русский народ в неволе. Он тяжело болеет большевистской эпидемией, интернациональным помешательством… (Рус. газета. 1937. № 2).
Методы большевистской пропаганды эмигрантами-монархистами также оцениваются при помощи медицинских метафор: чума, заразный яд, – проникновение которых в «здоровое тело» царской России, по мнению эмигрантов, привело к катастрофе, смуте, игу:
…объединиться для борьбы с красной чумой, ввозимой из России (Рус. правда. 1925. июль – август).
…непобедим для врага был дух русского солдата, русского народа! Его победил лишь яд революции, лишь яд большевизма… Самый страшный, самый заразный яд, страшнее и заразнее чумных бактерий… (Рус. голос. 1934. 29 июля. № 173).
…нынешняя неслыханная смута (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Коммунистическое иго красной инородческой шайки (Рус. правда. 1925. июль – авг.).
Таким образом, эмигранты смотрят на состояние советской России как на неорганическую, привнесенную извне, снаружи, «болезнь». Патетика (риторика) в подавляющем большинстве случаев доминировала над рациональной (социально-политической) мотивировкой произошедших событий.
5. Фрейм «религия (православие) как дом». Православие как господствующая религия в царской России рассматривается многими эмигрантскими газетами (кроме анархических) как духовное «наполнение» Дома, поэтому в эмигрантском дискурсе Россия очень часто выступает как хранительница чистоты православной веры. Вступают в квазисинонимические отношения такие понятия: церковь, цивилизация (православие как способ приобщения Руси к европейской культуре в широком смысле слова), лампада Сергия Радонежского (перифраза православия). Апелляция к церкви как духовному стержню «русскости» была популярна в среде славянофилов уже в XIX в., но в эмигрантский период существования эта мотивировка значительно усилилась, особенно на фоне пропаганды атеистического воспитания в советской России. Понятие «цивилизация» эмигрантами монархического толка чаще всего рассматривалось в контексте и обрамлении религии:
…цивилизация, основанная на христианстве, не будет разрушена! (Рус. голос. 1934. 21 окт. № 185).
Советская Россия именуется эмигрантами как дикарство, варварство, ночь, рабство, которые «убили» русскую цивилизацию:
…общий большевицкий [sic] погром русской цивилизации (Рус. голос. 1934. 14 окт. № 184).
Обращение к образу Сергия Радонежского в эмигрантской публицистике также понятно, поскольку в русской церкви этот персонаж символизирует силу духа и непреклонность веры даже в самую тяжкую годину. Зажженный и постоянно поддерживаемый свет в лампадах у мощей св. Сергия интерпретируется эмигрантами в расширительном смысле – как возрождение России и религии:
Знаем мы: только тогда, когда замирится вконец наша страна и опять загорятся негасимые лампады над мощами Преподобного Сергия в том же Троицком Соборе и когда Русский Православный Царь, поставленный всенародным голосом земли нашей, склонится в горячей молитве перед святою гробницей – только тогда Божий гнев вполне снимется с России. Только тогда найдем мы наше Русское счастье и вновь засияет на весь мир под знаменем Христа наша светлая Русская Держава (Рус. правда. 1925. июль – авг.).