Язык русской эмигрантской прессы (1919-1939)
Шрифт:
Таким образом, эта группа политических оппонентов в анархической политической палитре оказывается очень разнородной: от большевиков-коммунистов до фашистов; обе эти крайности идейно принадлежат социалистическому движению.
3. однако самым ненавистным оппонентом, противником, врагом в анархической системе политической палитры являлись классовые антагонисты, прежде всего представители царской, императорской России, генералы белых армий и эксплуататорской буржуазии. В данный квазисинонимический ряд, конечно, попадают и старые обозначения: националист (национализм), государственник (государственнический, государственничество), монархист, капиталист, хозяин, царь, традиционно окрашенные в анархической прессе в однозначно негативные коннотации, и новые – в частности, советская буржуазия:
…ранее анархистов и синдикалистов… в дело вмешались обманщики и контрабандисты: националисты, государственники, капиталисты и узурпаторы – бонапартисты социализма – нынешние коммунисты. […] Они создали тот лжекоммунистический смрад и развал, какой мы имеем в России. Они создали, наконец, этот гнойник всеобщего разложения, эту подлинную «сифилизацию» несчастной Европы – фашизм в его различных проявлениях и воплощениях (Анархич. вестник. 1923. № 2).
Наряду с безысходной нуждой, голодом и бесправием трудящихся окончательно оформился новый класс хоз. [яйственно]-сов. [етских] и профчиновников, сформировавшийся из деклассированных рабочих и прежней буржуазии, привившей выходцам из рабочего класса свои навыки, свою психологию и свой инстинкт. Собственные экипажи и автомобили, роскошные костюмы, сытая довольная жизнь, швыряние бумажных денег в разных вертепах, стильная меблировка, модные содержанки, червонцы, золото – все это изготовляется из крови и пота рабочего класса (Анархич. вестник. 1923. № 5–6).
Смерть Ленина, несомненно, является событием, чреватым огромными последствиями для всей дальнейшей жизни России…в лице последнего сошел в могилу главнейший вождь той господской эксплуататорской касты, которая в нынешнюю эпоху стремится захватить место разлагающейся буржуазии, – вождь так называемой социалистической демократии (Анархич. вестник. 1924. № 2).
Все новые формы советского хозяйствования (особенно в период нэпа) анархистами оцениваются как продолжение прежних эксплуататорско-буржуазных моделей, когда обогащение одних (комиссаров) совершается за счет принудительного труда других (рабочих, трудящихся) или ведет к их социальной отверженности (безработные):
Голодные, изможденные и исхудалые, как тени, бродят по улицам больших городов безработные, а в ресторанах, наполненных нэпмановской и комиссарской буржуазией, гремит музыка. […] Ретивая и честная коммунистическая власть стоит на страже частной собственности и богатства (Анархич. вестник. 1924. № 7).
Представим лексические компоненты данного квазисинонимического ряда в виде таблицы.
ПОЛИТИЧЕСКИЕ (ИДЕЙНЫЕ) ОППОНЕНТЫ
1 Гетманщина – актуализированное понятие: военная диктатура на Украине в 1918 г. генерала Скоропадского, назначенного гетманом империалистическими правительствами; исходное значение: период правления гетманов на Украине XVI–XVIII вв.
Итак, квазисинонимический ряд со смысловой доминантой оппонент формируется в анархической публицистике привлечением разнородных лексем, начиная от наименований политических групп и их членов внутри анархического движения (это так называемая первая зона политических оппонентов, центрирующим звеном являются анархобольшевики). Этот ряд наиболее закрыт, замкнут и труднодоступен для лексемного пополнения. В следующей, второй, зоне этот квазисинонимический ряд захватывает названия группировок внутри обширного и внутренне дифференцированного социал-демократического движения (диапазон оппонентов располагается от социал-демократов до фашистов). Этот ряд может пополняться лексемами, появляющимися в семантико-смысловом поле «левого» движения в зависимости от политической ситуации. Наконец, в третьей зоне квазисинонимический ряд формируется за счет обозначений давних, старых классовых антагонистов не только анархистов, но и всего «левого» движения (от царя до буржуазии). Наиболее насыщенной негативными коннотациями в анархическом дискурсе является именно третья лексемная зона (классовые противники), в которую легко включаются лексемы, репрезентирующие эксплуататорские, империалистические отношения.
8. Дом (лексико-смысловая структура концепта)
Концепт – филологическое понятие, часто используемое в современной лингвистике для комплексного анализа каких-либо феноменов, находящихся «в точке пересечения» сознания, языка и культуры. Ясно, что концепты – это лингвоментальный инструмент, позволяющий нам интерпретировать окружающую нас действительность и тем самым познавать себя. Таким образом, структура концепта предстает как трехслойный пирог: 1) понятийный каркас концепта (реальный или воображаемый объект); 2) ценностная характеристика концепта относительно других сходных понятий; 3) образно-эмоциональные составляющие (гештальтобразы).
Одним из важнейших концептов эмигрантского дискурса являлось понятие дом, заметно активизированное в риторическо-публицистическом пространстве и ставшее, пожалуй, одним из структурирующих элементов в самоощущении беженцев. Несомненно, этот концепт является базовым компонентом социокультурного сознания любого социума. [185] Рассмотрение же его применительно к русскому эмигрантскому пространству дает много любопытных лингвокультурных инноваций и показывает специфику интерпретации эмигрантами данного понятия.
185
В частности, основательное исследование архетипического концепта дом на индоевропейском языковом материале было предпринято Э. Бенвенистом [Бенвенист 1995: 196–211]. На базе русского и других славянских языков символика и семантика концепта дом также давно привлекала внимание исследователей, прежде всего историков, фольклористов, лингвистов (Б. А. Романов, Т. В. Цивьян, А. К. Байбурин, Л. Г. Невская, В. В. Колесов и мн. др.).
В русском языке советского периода в концепте дом происходили семантико-прагматические процессы, которые затронули и многие другие традиционные дореволюционные («царские») понятия и о которых точно выразился С. И. Карцевский, назвав эти процессы партикуляризацией (ср. франц. particularisation – «обособление»), то есть «дроблением», расщеплением понятия на частные составляющие вместо одного цельного и целостного понятия. В 1920–1930-е гг. активно вытеснялись на языковую и культурную периферию следующие группы семантических моделей и связей термина дом:
1) обозначение бывшей правящей династии (дом Романовых, царский дом, династический дом);
2) обозначение торговых предприятий (торговый дом, банкирский дом, дом купцов Елисеевых, дом купцов Пьянковых, дом купцов Саврасовых);
3) обозначение увеселительных учреждений (питейный дом, дом терпимости, публичный дом, картежный дом, игорный дом);
4) обозначение благотворительных организаций (ночлежный дом, сиротский дом, странноприимный дом, дом призрения).
На месте этих уходящих или ушедших в языковой пассив обозначений возникла целая серия номинативных единиц, обозначающая культурно-просветительские и иные советские учреждения: дом крестьянина, дом искусств, дом Красной Армии, Дом писателя, дом культуры, дом книги, дом отдыха, детский дом, домзак (дом заключения), домком (домовой комитет), домуправ (управляющий домом) и под.
Изменение сочетаемостных характеристик концепта дом в русском языке в 20–30-е гг. не было случайным, оно было нацелено на трансформацию его смысловой конфигурации и смещение ядра: вместо старого («царского») представления о доме как проявлении принципа «семейная или частная собственность» внедрялось понятие о доме как «коллективе (совместности)» и «идейном сообществе». И наоборот, абстрактно-философские идеи дома, разрабатываемые русской общественной мыслью (в частности, славянофилами [Щукин 1994]) в дореволюционный период, в 1920–1930-е гг. в советском культурно-интеллектульном обиходе были решительно оттеснены на периферию.
Оказавшись за границей, человек по-иному воспринимает многие вещи, казавшиеся естественными в родной стране, в родной культуре. Да и самое понятие дом зачастую переосмысляется, углубляется, наполняется иными, чем на родине, эмоционально-ассоциативными элементами, коннотативными оттенками. Дом – это и конкретное жилище, и семейно-бытовой уклад (очаг), и страна в целом. Поэтому неудивительно такое повышенное внимание эмигрантов к этому понятию в стремлении выстроить, смоделировать его некоторые базисные, основополагающие компоненты. Вынужденное бездомье эмигрантов обновило в концепте-символе те смыслы, ассоциативные ряды, которые ранее были либо затушеваны, спрятаны, находились в семантической «тени», либо возникли, актуализировались именно в эмигрантский период жизни. Причем любопытно отметить такую деталь: в анархических газетах, выходящих в эмиграции, тема дома практически полностью отсутствует (конечно, это объясняется общими идейными установками всех российских «левых» партий до революции 1917 г.). И наоборот, именно в монархических, «народно-патриотических» изданиях данный концепт предстает одним из центральных.
При анализе концепта «дом» наиболее удачным нам представляется использование фреймовой методики. Покажем актуальные смысловые зоны (фреймы) концепта дом в эмигрантском дискурсе.
1. Фрейм «страна как дом». В этом фрейме наиболее очевидным выступает противопоставление старой (царской, императорской) и новой (советской, социалистической) России. Старая Россия именуется так: Россия, Русь, родина, отечество, дом, империя, союзная империя, родина-мать, держава, крепость, громада, Святорусье. Как видим, все приведенные парафразы окрашены в прагматически «теплые» (для языкового сознания эмигрантов) коннотативные тона.