Языки Пао
Шрифт:
Четверо слуг вынесли из лимузина и развернули на плоской проплешине холма черный с коричневыми узорами ковер, установив на нем кресло из полированного черного дерева, с черной кожаной обивкой.
Гимн, разносившийся по равнине, едва заметно изменился, приобретая чуть резковатый и хрипловатый характер — человек, не выросший на Пао, вряд ли заметил бы эту вариацию тембра.
Бустамонте, выступивший из глубины черного лимузина, был паоном до мозга костей — изменение не ускользнуло от его внимания. Он понял, о чем оно свидетельствовало.
Песнопение продолжалось. Его характер снова слегка изменился — словно прибытие Бустамонте стало не более чем мимолетным эпизодом; теперь гимн наполнился, пожалуй, еще более резким, негодующим, даже издевательским тембром.
Одна строфа сменялась другой в запечатленной тысячелетиями, заученной с младенчества последовательности. Вскоре после полудня пение прервалось. Толпа дрогнула, зашевелилась; по равнине пронесся удовлетворенный шум вздохов и восклицаний — дело было сделано, обряд завершился. Структура и расцветка человеческой массы тоже преобразились — каждый, кому нашлось место, сел на землю, чтобы передохнуть.
Схватившись обеими руками за ручки кресла, Бустамонте приготовился встать. Толпа находилась в самом восприимчивом, взвинченном, внушаемом состоянии. Включив микрофон, закрепленный на плече, узурпатор подошел к краю возвышенности, чтобы обратиться к народу.
Три миллиона человек ахнули — оглушительный вздох удивления и радости прошумел, как порыв ураганного ветра.
Все глаза были обращены к небу над головой Бустамонте, где появился гигантский черный прямоугольник плещущего на ветру знамени с золотой эмблемой династии Панасперов. Под знаменем, высоко в воздухе, парила одинокая фигура в черных шароварах и черных сапогах, молодцевато перекинувшая через плечо шлейф черной мантии. Фигура заговорила — звук разнесся по всему Праздничному полю.
«Паоны! Я — ваш панарх, Беран, сын Айелло, потомок древней династии Панасперов. Многие годы я жил в изгнании, ожидая совершеннолетия. Айудор Бустамонте служил регентом. Он совершил много ошибок, и теперь пора его заменить. Я призываю Бустамонте признать мое право на престол и объявить об упорядоченной и законной передаче власти. Отвечай, Бустамонте!»
Бустамонте уже ответил. Нейтралоиды подбежали с лучеметами к краю холма; каждый опустился на колено и прицелился. Струи белого огня вырвались из стволов, сходясь на фигуре в черном. Фигура взорвалась, будто разлетевшись на куски. Потрясенная толпа снова ахнула.
Мамароны обстреляли черное знамя, но оно продолжало развеваться на ветру, очевидно неуязвимое для лучевого оружия. Разъяренный Бустамонте снова включил микрофон: «Такова судьба идиотов, шарлатанов и прочих проходимцев — всех, кто осмеливается бросить вызов законному правительству! Самозванец уничтожен у вас на глазах…»
С неба прогремел голос Берана: «Ты уничтожил только мое изображение, Бустамонте. Тебе придется смириться с неизбежностью. Я — Беран Панаспер, панарх Пао!»
«Беран не существует! — заорал Бустамонте. — Беран умер вместе с Айелло!»
«Я — Беран. Я жив. Здесь и сейчас тебе и мне сделают инъекцию «эликсира правды» — каждый желающий сможет нас допросить и узнать истину. Ты согласен?»
Бустамонте колебался. Толпа ревела. Бустамонте поспешно отдал указания одному из министров. При этом он забыл выключить микрофон — его слова услышали три миллиона человек: «Вызвать полицейскую эскадрилью. Оцепить район, проверять всех и каждого. Он должен умереть!»
Толпа на мгновение замолкла, после чего взревела с новым бешенством — узурпатор проговорился, узурпатор признался! Бустамонте сорвал микрофон с плеча, хрипло выкрикивая дальнейшие приказы. Министр не торопился их выполнять — судя по всему, он даже осмелился возражать. Бустамонте развернулся на каблуках и промаршировал в салон лимузина. Его свита торопливо последовала за ним.
Шумная толпа снова притихла, после чего, будто движимая единым порывом, решила покинуть Праздничное поле. В середине поля, где люди теснились плотнее всего, стремление вырваться наружу стало безудержным. Искаженные лица лихорадочно смотрели по сторонам в поисках выхода — сверху казалось, что сплошная человеческая масса пестрела и подмигивала бледными пятнышками.
Люди начали проталкиваться кто куда. Семьи разъединялись, дети и родители кричали, протягивая друг к другу руки. Вопли и проклятия сливались в режущий уши шум, напоминавший скрежет гигантского ржавого колеса. Воздух буквально наполнился страхом — над равниной поднимался едкий запах холодного пота.
Черное знамя, висевшее в небе, исчезло. Без него толпа почувствовала себя беззащитной; толкотня превратилась в давку, давка сменилась паникой.
Под облаками появились полицейские патрульные машины. Они сновали над полем, как голодные акулы, готовые наброситься на кружащуюся вихрем стаю рыб: паника переросла в безумие, толпа издавала непрерывный оглушительный вопль ужаса и боли. Те, кому посчастливилось стоять на краю поля — десятки, сотни тысяч паонов — разбегались кто куда по дорогам и без дороги, через поля и сады. Полицейские аппараты нерешительно покружились над равниной, повернули и улетели в Эйльжанр.
Беран побледнел и словно пытался исчезнуть, сгорбившись и обхватив голову руками; глаза его широко открылись от ужаса: «Почему нельзя было предусмотреть такое развитие событий? Мы виновны в происшедшем не меньше, чем Бустамонте!»
«Поддаваться эмоциям бессмысленно», — отозвался Палафокс.
Беран молчал. Опустив локти на колени, он уставился в пространство.
За кормой осталось побережье Южного Минаманда. Пролетев над длинным и узким Змеистым фьордом и над островом Фрейвартом, с его бесчисленными домиками, словно вырезанными из белой кости, аэромобиль углубился в простор над Большим Южным морем. Впереди показались пики Зголафского хребта и туманные горные луга; обогнув Разбитую Башку, машина приземлилась на пустынном высокогорном плато.
В апартаментах Палафокса им подали горячий перечный чай. Палафокс сидел за столом в кресле с высокой спинкой; Беран мрачно стоял, глядя в окно.
«Иногда приходится делать неприятные вещи, тебе придется к этому привыкнуть, — сказал Палафокс. — Прежде чем будут решены все проблемы, предстоит еще множество потрясений».
«Какой смысл решать проблемы, если при этом погибнет половина населения планеты?» — горько спросил Беран.
«Все люди умирают. В качественном измерении тысяча смертей равносильна одной. Интенсивность эмоций быстро достигает максимума и больше не возрастает, независимо от числа погибших. Нам следует сосредоточиться на последнем...» — Палафокс прервался и наклонил голову, прислушиваясь к сообщению, звучавшему где-то внутри его слухового канала. Раскольник ответил на неизвестном Берану языке, снова прислушался и завершил разговор кратким замечанием. Откинувшись на спинку кресла, он смерил Берана таким взглядом, словно перед ним было что-то достойное презрения, но забавное: «Можешь забыть об угрызениях совести. Бустамонте оцепил Пон. Плато заблокировано со всех сторон. Мамароны уже перешли в наступление».
Беран ничего не понимал: «Откуда он знает, что я здесь?»
Палафокс пожал плечами: «Агентура Бустамонте достаточно эффективна, но глупость и самонадеянность сводят на нет все его усилия. Его тактика непростительна. Он атакует, когда для него лучше всего пойти на компромисс».
«Компромисс? На каких условиях?»
«Он мог бы заключить со мной новый контракт, в обмен на твое возвращение в Большой дворец. Тем самым ему удалось бы продлить свое правление».
«И вы согласились бы на такую сделку?» — спросил потрясенный Беран.